Стихи после шотов

— Вы любите розы? А я на них срал! — Мужчина, отойдите от микрофона! Мы не для того его вам дали, — рассерженный парень оттащил какого-то мужика от микрофона и усадил за стул рядом с барной стойкой. — Если вы продолжите буянить, мне придётся попросить охрану выставить вас отсюда. — Хорошо, — протянул он, — извините, был не прав. Антон заметил, этот мужчина приходил уже не первый раз, напивался, а после этого выдавал либо про эти сраные — в контексте — розы, либо свои стихотворения, иногда — классиков. Признаться, читал он их хорошо, было приятно слушать, хоть парень и не разбирался особо в поэзии, ввязался так, по приколу, чисто по дружбе. Но мужик этот читал с эмоциями и отдачей какой-то, что его аж слушать хотелось. Хотя на поэтических вечерах были таланты и покруче, но этот, почему-то, запомнился ему особенно. Возможно, во всём виноваты розы. — Я, кстати, розы не люблю. Это так, если интересно вдруг, — вкинул информацию ведущий Антон. — Максимально интересно, — с сарказмом плюнул он, вставая со стула и пьяно покачиваясь. Он кинул взгляд на часы, на женщину, вышедшую на сцену — он видел как пару минут назад она ещё потягивала мохито — и вышел из бара, не попрощавшись ни с кем. Собственно, ему и не с кем было прощаться. Ведущий — славный малый. Остальные ему не приглянулись, даже если и читали хорошие стихотворения. Кто-то читал строки собственного сочинения, многие это оценивали, аплодировали, подходили и знакомились, разговаривая о великом. Он же напивался и отводил душу, размашисто и артистично отчитывая что-то собственного сочинения. На самом деле — жизнь прекрасна, какой она пытается показаться первый раз. Но Арсений, мужик этот, он знает — не первый день на Земле — тут бывает больно. Чертовски. Так, словно тупой, заржавевший клинок под названием любовь втыкают в лёгкие — сразу в два — и крутят рукоять, вводя их всё глубже, в конечном итоге протыкая насквозь. И русские классики про эту боль умело пишут. Арсений, честно, не назвал бы себя литературным критиком — он обычный офисный планктон, готовый повеситься на собственном галстуке в своём кабинете, но всё ещё не сделал этого, потому что живёт ради чего-то. Будто галочка в пункте «смысл жизни» поставлена, отменяя суицид, но за что она поставлена — ему не сказали. И он ищет ответ, честно. Пока что на дне бутылки, но ищет. Усердно ищет. Пишет стихотворения в свободное время, пытается бегать по утрам и не болеть ангиной, пьёт таблетки от головной боли и мечтает, чтобы изобрели лекарство от потерянности в жизни. Он — самый обыкновенный человек на этом свете. С его слов. И вот, снова поэтический вечер в баре, он читает стихотворение Блока:

— Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века - Все будет так. Исхода нет. Умрешь - начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь.

— Как-то банально для вашей персоны, вам не кажется? — Парень, я — олицетворение банальности. Что ты от меня хочешь? — Я ничего не требую. Я в этом вообще не шарю, полный ass, выражаясь на иностранном, но вы же можете, чтобы прям дух захватывало, я видел. — И ты типа хочешь послушать что-то, чтобы дух захватывало? — Да, — кивнул Антон. — Идём, — он встал со своего места, взяв парня за запястье. — Идём-идём, время не ждёт! — Но мероприятие! — Я всё равно был последним, забей. Кто захочет — прочитает ещё и без объявления. На улице пахло свежестью, прохлада забиралась щекоткой под лёгкие ветровки, касаясь кожи. Арсений вдохнул полной грудью и, запрокинув голову, посмотрел в небо. Антон же, выражая крайнее недоумение, сел на лавочку неподалёку от бара и поднял взгляд на мужчину, наслаждающегося прохладой начинающейся осени. — Как вас зовут? — Арсений, — и, не дожидаясь ответного представления, добавил, — Вот, слушайте!

Будь любезен Шаг назад Ты и так здесь бесполезен; Ты сопля или солдат? Мерзок этот мир И всё Незавязанный шнурок, Недокуренный бычок, Брошенный под колпачок Мелкий-мелкий звездочёт И большой огромный шарик, Осветивший путь фонарик Небольшой зелёный край, Вкусный-вкусный каравай, Выбирай и выбивай Зубы, челюсть, нос, давай Мерзок этот мир И всё Под карнизом засвистело, Полетели провода, Заискрилось моё тело, Потекла в трубе вода Бесполезная картина, Бесполезная волна, Картина Гога, волна била, Я не смог, а ты смогла

— Это из недавнего, — спустя пару секунд выдохнул Арсений. — Аж протрезвел, — буркнул он себе под нос. — Так сильно ненавидите этот мир? — прошептал парень. — Чертовски не люблю. Невозможно ненавидеть. Это слишком сильное чувство, я не беру на себя ответственность произносить его, — сказал пьяный поэт и плюхнулся на лавочку рядом с Антоном. — А сейчас взяли, — указал он пальцем на Арсения. — Тебе сколько лет, дразнилка? — повернул голову к ведущему. — Уж явно меньше вашего, дряхлый поэт. — За дряхлого можно и в морду получить, — и удар Шастун получил, но не в морду, а по плечу, что заставило его потерять равновесие на пару секунд. — То есть считаете себя поэтом? — Мне всю жизнь говорили, что я невозможен в своём характере, а тут вдруг ты появляешься и пытаешься меня превзойти, — возмущённо подался вперёд Арсений, заглядывая в глаза собеседника. — Ничего я не пытаюсь, — Антон, похоже, принял этот вызов, тоже подавшись вперёд и устанавливая зрительный контакт. — Какой надоедливый, — сморщил нос поэт и подался ещё ближе, столкнувшись лбами. — Ауч! Вы убить меня пытаетесь? — Нет, блять, поцеловать, — закатил глаза Попов. — Даже не знаю, что хуже, — а на губах улыбка гадкая. — То есть поцеловаться тебе хочется? — Я этого не говорил, — но сам же придвинулся ближе и коснулся губами губ мужчины, смакуя привкус виски на них. — А сам поцеловал, — и высунул язык, словно маленький ребенок, но Антон его тут же за него укусил. — Блять, больно! Антон заржал, чуть не свалившись с лавки, в то время как Арсений закрыл рот рукой и зажмурился. Это действительно было больно, даже если до этого приятно, и это можно было бы счесть за элемент страсти, но такого элемента ему на старости лет не надо. — Ужасно, — промямлил поэт. — Я настолько ужасно целуюсь? — Если бы не кусал меня за язык, я бы так не сказал. — Посмотрите на него, обиделся, — засмеялся Антон. — С каких пор ты меня «ты»каешь? — Тыкаю? — Тыкаешь. — С тех пор, как узнал твоё имя, Сеня-Есеня. — Так меня ещё никто не оскорблял, — возмутился Арсений. — Сегодня я во многом первый, чуешь? — на губах самодовольная ухмылка. — До следующего вечера, — мужчина встал с лавочки, зачем-то отряхиваясь. — Реально обиделся? — брови Антона, кажется, взлетели. — Мне завтра на работу, а будильник прозвенит ровно через два часа и тридцать пять минут, — объяснил он, протягивая ладонь для рукопожатия. — Спокойной ночи, — кивнул понимающе парень, взглядом провожая мужчину в ночную темноту. — Невероятный человек, — сам себе сказал он, покачивая головой и тоже поднимаясь со скамейки и направляясь обратно в бар.

***

Остальные вечера проходили всё интереснее: Арсений приходил уже выпивший, догонялся парой шотов, читал свои стихотворения, поглядывая то в зал, то на ведущего, кланялся, принимая аплодисменты, спускался со сцены, болтал с такими же поэтами, как он, и по окончании шёл с Антоном по ночному городу, читая ему свои всё новые и новые произведения, разговаривая о маленькой зарплате, расспрашивая парня о собственной жизни. Антон, оказывается, Шастун, подрабатывал уже кем только можно: и в салоне сотовой связи, и в обувном магазине, и в цветочном, даже в экскурсоводы нанимался. Сюда ввязался так, по случайности. Друг позвал, сказал, платят не много, но прожить можно, с его вечно скачущим жизненным ритмом и подработками, — вот и согласился. — Настолько скучна моя жизнь? — спросил Антон, когда Арсений зевнул. — Просто спать охота. И прощались они вечно поцелуями. Неловкими какими-то, спонтанными, необговорёнными, почти детскими, смущёнными. Но это так забавляло их, потому что вот оно — разнообразие, яркое пятно на сером полотне жизни. Арсений долго думал: «А надо ли?». Сердце подсказывало, что надо, мозг был затуманен алкоголем, так что после очередного шота он вышел на сцену, улыбаясь уже знакомым лицам. За столиком, что был справа от сцены сидела девушка, читающая стихотворения про любовь, слева — мужчина, про природу, дальше, в полумраке — парень в наушниках, про современность и одиночество. Здесь было так много талантливых людей, что Арсению просто не верилось. Казалось бы — бар. Что здесь можно найти? Но эти литературные вечера и правда помогали отводить душу, и не тем, что можно напиться в щи, а поделиться тем, что гложит через зарифмованные строки, и тебе ответят глазами, такими же строками или даже разговорами, полностью разделяя твои переживания. Кажется, Попов начал понимать, за что стоит галочка в пункте, отменяющим его раннюю смерть. За людей.

—поскорее бы лето, я целовал бы твои губы до рассвета. гулял бы за руку вдоль дорог, складывая несложный текст из мелких слов. поскорее бы лето, ты мне стал дороже и дороги наших жизней на удивление схожи. давай вместе любоваться закатом, мелко осыпать свои мысли бриллиантом заспанных смыслов и огромных проблем запустить бы комету открыть свою теорему увидеть весь мир улететь далеко и вернуться под утро да, Антон, это всё очень глупо но, знаешь, поскорее бы лето. я слушал бы твои мысли сквозь полуоткрытые ресницы, мягко накрывал бы твою ладонь своей и считал бы несносные вихри мысле́й

Закончив, Арсений посмотрел в зал и не увидел осуждения в глазах людей. Непонимание — может быть, но даже парень, вечно сидевший в наушниках, снял их, и поаплодировал, мягко улыбаясь. Это было страшно. Лишь бармен скосил на него взгляд, но, увидев реакцию Антона, притормозил, продолжая протирать стаканы. Им, что, чертовски повезло? Так же чертовски, как Арсений не любит этот мир? — Что насчёт адекватного свидания? — тут же выдал Попов, глядя напрямую в глаза Антона. — Я уж думал состарюсь, пока дождусь. — Дурачьё.