Минус на минус

      Лапке всегда было плевать на сплетни у себя за спиной и змеиное перешептывание ее одноклассников.       Она прекрасно знала, как ее за глазки называли в этом показательно-прилизанном физико-математическом гадюшнике. Ей плевать на лицемерное осуждение: у каждого свое понимание романтики и морали.       Открыто в лицо ей никогда никто ничего не высказывал. Да и зачем, что она могла сказать в ответ? Все равно никто не поверит, что почти все сплетни про нее – выдумка и преувеличенные больные фантазии, передающиеся сломанным телефоном от одного к другому с постепенно нарастающей градацией грязи.       Кажется, сплетни в социуме так и работали – по принципу сломанного телефона.       Лапке было плевать, правда.       В подобных стерильных лучших по городу физико-математических гимназиях, где всего две проблемы: заваленный срез по алгебре и скандальный залет к концу 11 класса, черт знает от кого, главной умницы и отличницы школы – еще всегда должны быть свои обсасываемые всеми, кому не лень, Лапки. Свои «родные» девочки с грязными надуманными слухами про бешеный недотрах нынешних малолеток и порченную мораль в коридорах и классах, а еще с воем из каждой учительской: «А вот в наше время, в святом и непогрешимом СССР, девочки в таком возрасте еще в куколки играли!».       Иначе, наверно, от скуки можно повеситься.       Из всех развлечений у Лапки в этой гимназии только перешептывания и назойливые, липкие взгляды в коридорах.       Не считая разве что того, чтобы в очередной раз довести до сорванных голосовых связок психованную историчку. Да нечастых уроков русского и литературы у единственной по-настоящему доброй и любящей детей учительницы.       Но это все быстро приелось и стало неинтересным, тогда в ее жизни и появился он.       Ее невыносимо красивый холодный мальчик, что не умеет улыбаться.       При первом взгляде на холодного мальчика – красивого, будто выточенного изо льда, высокомерно-нелюдимого и со взглядом острым, ледяным, отточено-плавно разрезающим пространство и людей, как лезвием ножа – Лапка чувствовала что-то очень похожее на восхищение.       Она была невероятно падка всю свою жизнь на красивое и недоступное на первый взгляд.       А еще было в этом холодном мальчике что-то… больное. Темное. Жуткое. Оно скрывалось за слоями белоснежных рубашек, кожи и костей, растворялось в идеальности холодных черт его лица, ледяной дьявольской зелени глаз и полной отмороженной безэмоциональности.       Это сразу и привлекло ее внимание. Ее мгновенный интерес сравним разве что с ироничной тягой суицидников к высоким этажам и острым предметам. Не наигранно мрачное и пугающее в людях заводило, заставляло ее дрожать изнутри от многообещающего сочетания: холодной внешней идеальности и темной неидеальной внутренней сути.       «Хочу» – было ее первой мыслью при виде него.       «Мудак» – второе, что она подумала, когда он в самом начале их знакомства сразу же показал презрительное пренебрежение к ней.       Лапка показала ему средний палец на открытое оскорбление.       И от его взгляда: полуприщуренного, темного и уже совсем не символично «разрезающего» ее по оси, которым он ответил ей на это, внутри Лапки все панически – и не очень – отмерло и разгорячилось от гортани до низа живота.       Крайне многообещающе. Интуиция на такие вещи ее еще ни разу не подводила.       Их последующая игра в «игнорирование» существования друг друга была интересной, но недолгой. Холодный мальчик – невероятно упертый и почти не поддающийся на ее манипуляции. Она же необычайно терпелива и изобретательна, особенно когда чего-то так сильно хотела.       «На коленях еще ползать за мной будешь» – мстительно думала она, через пару недель скалясь в приторно-сахарной улыбке его однокласснику.       Умение обращать на себя взгляды даже особо отмороженных – один из ее бесспорных талантов. Для этого любые средства были хороши.       И холодный мальчик, конечно же, заметил ее провокацию. И был зол. Проиграл. Но и сахарная кривовато-насмешливая улыбка на губах Лапки, слишком натянутая – трещала по швам (можно услышать, если вслушаться и стоять близко), из-под кукольной маски девочки без моральных принципов щерилось безумное довольство от удачной провокации. (Заметил все-таки, и ему не все равно!) Нитки, которыми была пришита наигранно-невинная улыбочка (ах, как же неловко получилось: поцеловалась с твоим одноклассником у тебя на глазах), лопались, швы сочились сукровицей, полный триумфа смех уже в прерывистом вздохе заполнял ее легкие и чужие барабанные перепонки. В эмоциональном плане она больна намного больше холодного мальчика.       Тогда все и закрутилось в разноцветной карусели.       Ее холодному мальчику не нужны были подачки и урванные куски ее внимания.       – Все или ничего, – предложил он ей.       И она повелась. Конечно же, повелась!       «Все или ничего» – это так красиво и драматично, почти фатально, кто бы на это не повелся в свои шестнадцать? Явно не она.       Лапка пьяная, наивно верящая в любовь на всю жизнь, и внутри полностью разбитая, нуждающаяся в чем-то постоянном и неизменном в своей жизни. В чем-то теплом и хорошем.       «Хорошо» ей давно не было. С начала седьмого класса включительно.       У Лапки к нему интерес клинический, намешанный на фундаменте собственного непростого прошлого и подросткового максимализма. Ей никогда и не нужно было много: пары секунд для разгона вполне достаточно, чтобы понять: чертов холодный мальчик тянет ее, как в омут.       Он безбожно сорвал с нее все предохранители (это не сложно), сложнее было сорвать их с него.       Лапка целовала своего холодного мальчика голодно и смазанно, будто пытаясь оставить под собственной кожей его запах. Откровенно тонула в нем, забывая напрочь о том, что из общего у них разве что нужда в теплоте извне и общий друг Федотов.       – Как же я тебя обожаю, – хрипло в чужие губы. – Хочу...       Ее холодный мальчик маячил абсентовым бликом перед глазами, обжигал кожу голодными поцелуями и руками расщеплял на молекулярном уровне все ее внутренности, разум плыл, затмеваясь похлеще, чем от высокоградусного алкоголя.       Она повелась... Как же она на него повелась, но по-настоящему тепло так и не стало.       Ее красивый мальчик бесконечно холодный, рядом с ним никогда не тепло, да вот только Лапке на это плевать. Над головой у них палящий, слепящий круг разогретого солнца. Лето в городе – горячее и знойное – полностью восполнило их общую больную потребность в тепле и неспособность согреваться друг в друге. Это только в нереалистичной, оторванной от мира математике минус на минус дает плюс, в реальности же холод на холод – дает холод в кубе.       Мальчик совсем не улыбался, и Лапке плевать. Она улыбалась за них двоих, ей совсем это не сложно. Ей было гораздо важнее, что мальчик давал себя обнимать чересчур крепко, а еще позволял цепляться/впиваться ногтями в свою кожу слишком сильно, практически до хруста и ржавых царапин на изнанке его ребер и спины.       Он первый, кто ей это все позволял – она обожала его за одно лишь это.       Выражение острых чувств у всех тоже разное – у нее оно вот такое больное.       Но вот только к приятному шло и неприятное. Ведь еще мальчик жестокий и грубый; иногда Лапка рвано дышала и с трудом сдерживалась – настолько нестерпимо ей хотелось ударить мальчика по лицу, когда он начинал себя вести с ней, как полный конченный мудак – то есть почти всегда.       После Федотов беззлобно шутил на эту тему:       – Я тоже постоянно хочу ему врезать, Лапка. Он реально мудак. Ну, это же Саня… Он всегда такой. Просто забей.       А после все начало рушиться. Как всегда, впрочем.       Лапка знала, что счастливые концы едва ли бывают надолго. И у их поломанных отношений был срок годности в одно лето, а дальше в отсутствие жары и солнца нечем было их греть. И все же, вопреки всему, они продолжились дальше.       Ее мальчик же пообещал ей «все или ничего», и это должно было быть надолго. Это обещание Лапка запомнила навсегда, потому что оно определило ее жизнь, как бы потом ни отвращало быть зависимой. У ее холодного мальчика было много проблем и типичных, и редких, но он всегда со всем справлялся. Лапка инфантильно чувствовала себя рядом с ним, как за этой «мифической» каменой стеной, будто нет на свете такой стихии, которая сможет его согнуть.       Это ощущение «безопасности» было приятным. Непривычным в ее жизни.       Все начало скатываться именно осенью. Когда началась бытовая драматургия разъебанного дома, отсутствия человеческого отопления, холодной, никогда не прогретой, воды по трубам и ярких осенних красок за окном под аккомпанемент затяжных ливней. В самом начале этой жизни Лапка прогуливала учебу через день, грела холодные пальцы, забираясь своему красивому мальчику под рубашки, пила длинными вечерами паршивый глинтвейн и искренне верила в то, что любовь искупает множество грехов.       С ее холодным мальчиком у них на двоих обшарпанная холодная комната с выцветшими обоями (с выведенным синими чернилами тройным «LLL» над кроватью), раздолбанными деревянными рамами окон и черный теплый плед.       Лапка попеременно куталась то в него, то в собственный черный свитер с растянутыми рукавами, но все равно постоянно мерзла.       У нее перманентно ледяные пальцы то ли от того, что окно в их комнате всегда раскрыто нараспашку, то ли из-за откровенно хренового нечастого питания, состоящего на 70% из алкоголя и на остальные тридцать из того, что найдет на обшарпанной кухне (алкоголь там просто находился завидно чаще чего-то съедобного).       – В октябре должны дать отопление, а пока закрывай окна в комнате раз тебе так холодно, – бросал небрежно Федотов на ее капризно тянущееся:       – Почему так холодно, Олежа? Сделай с этим что-нибудь, ну.       Но теплее в октябре не стало и с отоплением. Пришел слякотный холод с порывистым ветром. За окном их комнаты рос пугающий и злой дуб – он протягивал кривые старые ветки, бился по ночам по деревянной раме под заунывные колыбельные ветра и пугал ее.       Лапка стала закрывать окна на ночь.       Теплее все равно не становилось.       Иногда ее красивый холодный мальчик говорил что-то красиво-сложное и не до конца понятное ей:       – На свете все двоично: либо удалось, либо нет. Вселенная говорит на языке математики, понимаешь?       – Да.       Но на самом деле нет. Не понимала.       «Надеюсь, что мы двоичны» – инфантильно во вселенную (которую не могла даже абстрактно представить в голове) отпускала «молитву» она, скрещивая пальцы у него за спиной.       Вселенная – это всегда неприятно. Это что-то про космос (космос темный, бесконечный, не имеющий начала и конца), а значит и про звезды.       «Триста тринадцать, и чтоб вы все сдохли!».       И плевать даже, что солнце – тоже звезда.       А еще ее мальчик рассказывал ей, что такое ответственность (и между строк открыто сквозило: это то, что не ты, Лапка), она лишь хрипло смеялась и тянулась к его губам.       Каждый раз растягивая уголки рта в очередной сахарной улыбке, она насмешливо тянула:       – Все когда-нибудь умрем. Я умру – и ты умрешь.        – Ты такая оптимистка.       Лапка хрипло смеялась. Ее до крайней степени веселила и своя и чужая смерть, потому что всегда казалась чем-то абстрактным и игрушечным. Ненастоящим. Она любила выискивать в газетах пометки о неизбежном конце света (по прогнозам майя в 2012 году – в текущем 1994 году это казалось через целую вечность) и вслух их зачитывать всем, кому не лень.       «Ну подумаешь умрем, что из-за этого драму разводить?».       Конец августа для нее всегда неприятный удар, лето кончилось, а смерть… Смерть, особенно всех людей на планете сразу без разбора, пока только веселила.       У нее с холодным мальчиком с каждым новым днем все отчетливее чувствовалось что-то вроде вынужденного соседства с натянутостью чувств, что забавно совпадало с постепенным понижением градусов за окном.       Растворять себя друг в друге и трахаться после каждой ссоры, не доводя ее до логического конца – намного легче, чем нудно разбирать, что и когда у них в отношениях пошло не так (правильный ответ: всё и с самого начала). У них из связующего: постепенно уходящий жар минувшего лета и все еще на привычке больная привязанность друг к другу.       И этого становилось критически мало до прокушенной губы и трех дней без сна в бесконечном ожидании своего холодного мальчика.       Лапке казалось день за днем, что еще чуть-чуть и она либо отключится (потому что организму плевать на всю ее драму, холод, самокопания и ноющую боль за ребрами от неоправдавших себя отношений), либо сойдет с ума от недосыпа. Лапка еще не решила, какой из вариантов ей нравится больше. Ее скандальное, склонное к истерикам и вниманию нутро было всеми руками за тот, что с сумасшествием, криками, битой посудой и пафосным «я всегда знала, какой ты мудак!» и «до чего ты меня довел!».       Было бы еще кому это все слушать.       Дверь в их комнату, наконец, скрипнула.       Пришел!       Она даже и головой не повела в его сторону, показательно обиженно сгорбившись на подоконнике. Воздух с его появлением отчего-то начал пахнуть холодным дождем, хотя его сегодня не было.       Его пальцы – неизменно горячие (обманчиво, потому что ни черта они не грели) – легли ей на предплечье, привлекая внимание:       – И что ты здесь сидишь? – с ноткой бесконечной усталости в голосе спросил он. – Холодно. Пойдем уже спать.       И она оттаивала мгновенно, замирая в его руках. Обнимала его до духоты и трещания собственных костей, шла, покорно шла за ним. Послушно и безропотно. Чтобы проснуться через пару часов от того, что он опять уходил.       Как у него получалось жить, учиться, работать с постоянным недосыпом – ей искренне непонятно. При точно таком же графике сна, она находила в себе силы лишь на существование.       У нее внутри мерзлое бездушное одиночество, и это хуже всего остального. Он всегда уходил. Его никогда нет. И рядом никого. После ее отчисления из гимназии не осталось даже прилипчивых назойливых взглядов – не с кем больше поиграть и, насытившись чужим «неравнодушием», пренебрежительно отмахнуться, словно от приставших бездомных щенков.       – Ты можешь хотя бы сегодня побыть со мной? – у Лапки дрожащий голос и воспаленные глаза, у Лапки очередная бессонная ночь в ожидании его; она сама чувствует себя тем самым пристающим щенком, той собакой на коротком поводке, которой день за днем приказывают «ждать». – Сдохнешь, если один день не пойдешь на свою ебанную учебу?       Это все унизительно, жалко и нестерпимо. Это выламывало ее и пригибало к полу, вдребезги сносило старые установки, приводя к настоящему отчаянию.       У мальчика привычная ледяная радужка цвета дьявольской зелени; и ему плевать, плевать, плевать.       – А ты можешь хоть на один день прекратить свой скулеж? Найди себе уже какое-то занятие. Перебей опять всю посуду в доме, как ты любишь, и прекрати ебать мне мозг.       Да вот только она давно перебила все стеклянное в доме. И осталось нечего больше разбивать, кроме себя.       – Ну и катись! – шипела она. – Какой же ты ублюдок!       Их взгляды скрестились, и Лапку заполнило острым тошнотворным чувством собственной ненужности. Когда ноль шансов привычно забраться под чужие ребра – это обычно сразу очевидно читаемо, если не быть совсем уж инфантильной и на своей особой волне. И для Лапки такое случается далеко не впервые, но впервые так горько, фатально и бессильно.       Ее холодному мальчику и на это откровенно плевать. На нее. На них. На все.       Он бросал ее одну разбитую, продрогшую в холодной непрогретой квартире, с несобранными глянцевыми осколками былого гонора, гордости и уставшим, давно совсем севшим «останься со мной, не оставляй меня здесь одну». Ее красивый холодный мальчик никогда не оставался с ней, никогда ее не слышал, даже когда она срывала голос в попытках докричаться. У ее мальчика лед вместо того горячего четырехкамерного, что должно биться в грудной клетке.       Он не умел жалеть. Он всегда уходил.       Она смотрела ему вслед несчастно с затушенной до искр яростью – словно весь ее мир разваливался на части, и именно он в этом виноват. Ненавидеть же всегда проще – не так энергозатратно, потому что не нужно стараться видеть лучшее.       Лапина каждый раз ждала его. Ждала. Ждала. Ждала. Лапка так и не научилась не нуждаться в нем, Лапка ему себя полностью отдала, как и договаривались:       «Все или ничего».       Да вот только из них двоих именно она почему-то и осталась с этим холодным полным «ничем».       Всё скатилось к чертям; у нее горькое разочарование трансформировалось в константу обновленной жизни.       Она устала мерзнуть. Она устала быть одна. Ей не хватало тепла. Ей не хватало хоть чего-нибудь, кроме долбанного холода.       Очередной вечер плавно перетек в ночь – холодную и пустую. Ее мальчика снова не будет до утра. А она послушная преданная псина, которой дали команду «ждать».       Ледяная дрожь раз за разом проходила по ее телу под мягкой тканью ее свитера. Лапина нервно повела плечами, потерла ладони друг о дружку в отчаянной попытке согреться хотя бы внешне, раз уж внутренне все намертво промерзло.       «Какой же ты муда-ак!»       «Не хочу так жить!»       Ее отчаянно трясло в очередной истерике. Она стягивала плед с кровати, и, укутавшись в него, ложилась прямо на пол, не мигая, смотрела в темноту бесцветно-серого потолка, игнорируя стук по стеклу окна веток дуба, и представляла на уровне визуальных галлюцинаций: оранжевые летние закаты, слепящее глаза солнце, нагретый асфальт, тепло, голодные красные всполохи костра.       Ей так мало было надо. Она лишь хотела тепла и не быть одной, а получила холодного красивого мальчика, нервные срывы, промерзшее нутро и одиночество. А приятным «дополнением» еще, кажется, начинающееся безумие (будто и без этого хуйни в жизни не хватало), потому что раз за разом возвращалась в своих воспоминаниях в минувший август.       В самое лучшее пережитое ей время.       Когда осень, этот чертов переезд в эту убогую квартиру и очередной новый учебный год (где ее еще не исключили) еще не скоро, даже и близко не на горизонте, она об этом еще и не думала, потому что пока…       Пока в нагретой раскаленным летним солнцем электричке до Москвы было до одури жарко и не хватало кислорода. Пока они ехали в идеальное место. Пока все ее тело приятно ломило после непрерывных часов пьяных танцев на обжигающем голые ступни нагретом асфальте. Пока она наваливалась всем корпусом на своего красивого холодного мальчика, не обращая внимания на острые осуждающие взгляды прочих пассажиров. Жалась к нему всем телом, переплетала их пальцы, водила носом по его горячей шее, жадно вбирая в легкие его запах: от него пахло костром, лесом, совсем выветрившимися нотками грубого парфюма и летом.       И она не думала о том, что будет дальше, что будет потом…       Потому что сейчас в реальности Лапина лежа на ветхом полу в холодной непрогретой квартире, закрыв ладонями лицо, в своих воспоминаниях - крепко жмурила глаза под палящим солнцем и горячо дышала в шею своего красивого мальчика (пока еще не полного мудака), пока ей было хорошо и светло, будто и это лето, и солнце над их головами вечно и никогда не кончится.