Позови меня по имени

      Осень выдалась в этот раз чересчур промозглой и сырой в Москве, становясь все более похожей на петербургскую. Ветер неустанно завывал, будто пытаясь сказать что-то о произошедшем в этом месте величайшем преступлении, донести весть о тех солдатах, что не вернулись с этой ужасной войны. Спеть колыбельную о той страшной революции, о пролитой голубой крови, о вырванном нутре, растоптанном толпой митингующих на многочисленных мостах Петрограда.       Петроград. Вроде, и красивое что-то, о Петре, основателе, о чем-то исконном и важном, но совершенно не святом. Саша и сам не уверен, что мог еще таким называться, но принимать новое имя совершенно не хотел. Пускай и руки по самые плечи в крови, его собственной и людской. Пускай так пусто внутри с тех пор, как неутомимый пожар ярости и гнева погасли, оставляя лишь жженые угли. Первое время он еще пытался злиться, обижаться, обвинять, кричать и царапаться, но с каждым днем пустота поглощала всё больше уголков обезображенной души. Как иронично, он прозрел лишь полностью ослепнув.       Лишенный одного из чувств, внезапно стало лучше слышно собственные мысли и вторящие им голоса. Виновен, утратил святость, да только кто не без греха? Можно ли еще о чем-то духовном говорить, когда нет боле Бога, да и был ли он когда-то? Саша сомневается. Ведь будь так, подобного бы не случилось.       Гордыня. Гнев. Чревоугодие. Блуд. Уныние. Кто он такой, чтобы судить о новых порядках? Никто. Александр не был уверен, что не исчезнет вместе с именем, вместе с империей, которой больше нет. Он ведь… Все подписал. Отказался от престола, пошел на уступки временному правительству, но Саша никогда не сможет забыть этих глаз, навсегда застывших на мертвом обезображенном кровью лице. Всех до единого, даже детей. Московский говорил, что если не убивать волчат, то они вырастают и приходят за местью. Романов лишь слушал, устало кивая головой и не пытаясь перечить более. Расплакаться сначала хотел, но не смог, заперев скорбь по царской семье глубоко внутри себя, как и воспоминания обо всем, что творилось последние годы.       Он проиграл. Шах и мат. Хуже лишь то, что великая некогда империя проиграла проигравшим. Унизительно. Берлин говорил что-то о том, что Александр обязательно ответит за всё, что сделал, но Саша лишь криво ухмылялся и молчал. Они оба были слишком уничтожены, чтобы продолжать бессмысленный конфликт. Для истории всего лишь этап, для Романова – вся жизнь. Что делать сейчас, когда всё, чему ты учился, это править? Он был рожден для этого. Москва же был этого достоин.       Петербург не собирался отрицать очевидного, погрузившись в нескончаемую печаль, щедро присыпанную жалостью к себе. Учитель часто говорил ему о том, что заниматься подобной чепухой недостойно правителя. Право же, он теперь никакой ни государь. Корона больше не давит на виски, но без неё голове холодно и непривычно. Возможно, это к лучшему. Так ему говорили отовсюду, внушали каждый день маленькими порциями. Даже нянечка, приставленная для ухода за слепым молодым юношей, часто любила рассуждать о том, что теперь-то народ заживет. Что все теперь будет хорошо, и войны закончатся наконец. Саша, опять же, не спорил.       Грохот распахнутых настежь ставней и окна выдернул Александра из размышлений, заставляя слепо озираться, реагируя на источник звука. Зрение стало постепенно возвращаться и мир приобрел вид расплывчатых пятен, позволяя ориентироваться на статичные и передвигающиеся объекты. Некто появился с ним в одной комнате, закрыл окно и приблизился. Саша щурит глаза, пытаясь разглядеть лицо, но это совершенно не помогает. Однако, знакомый запах одеколона, наталкивает на правильные мысли. Романов тянет руку вперед, касается лица, волос, жесткого профиля и, наконец-то, узнает. - Зачем пришел? – Петербург закашливается в попытке избавиться от внезапной хрипотцы и обнимает себя руками, стараясь съежится во что-то более маленькое. - Узнать, с какой целью ты приехал сюда. - Тебя поздравить, - Саша смеется, глухо, но искренне. Он действительно хотел его поздравить. Московский заслуживал быть столицей куда больше него, особенно после того, что Саша сделал. Внезапная мысль о том, что это действительно к лучшему появилась совсем недавно, и разлилась в гниющей пустоте внезапным теплом. Он и правда был этому рад. - Ты мог сделать это по телефону. - Хотел увидеть тебя, - последние слова вызывают у Московского смешок. Увидеть. Черный юмор про слепых от такого же слепого. - И как? Видишь? Красивый? – Москва не щадит, издевается, поддевает, но Саша внезапно не против. Вновь тянет руку, касается лица, гладит ласково по щеке, ведет рукой дальше, к крепкой шее, зарывается пальцами в волосы на затылке и привычно оттягивает пряди волос, внезапно хватаясь за пустоту. Короткие. Когда только успел? - Прическа новая в честь новой должности? – Саша старается шутить, но получается плохо. Сейчас они вновь поссорятся и добавят в список Петербурга еще один пункт сокрушаться в тишине своей временной новой квартиры. - Угадал. Почти, - цокает Московский, поднимаясь во весь рост и помогая Александру встать на ноги следом, - должность только не новая. - Поздравляю. - Спасибо.       Разговор не клеился. Когда-то они могли часами дискутировать о политических интригах, новой пьесе в театре или же о всяческих житейский мелочах. Сейчас же слова давались с трудом. Чужие стали, но Саша не хотел этого признавать. Не бывает так, чтоб родной и самый близкий в один лишь момент перестал таковым являться. Это людские глупости, но у них и жизнь короткая. Саше, если выживет, еще не одно столетие в глаза эти прекрасные смотреть и улыбаться вежливо и тепло. - Я правда рад. - Хорошо.       Внезапно хочется закричать. Упасть в ноги, обнять колени и долго плакать, умоляя простить и принять обратно. Только вот Романов не шавка какая-то, чтоб любовь клянчить у хозяина. У него есть гордость. Однажды он уже дошел до крайности, больше такую ошибку не совершит. - Тогда я поехал. - Хорошей дороги.       Романов даже повернуться успевает в ту сторону, где, по его памяти, находилась дверь, но вот сделать хоть шаг – нет. Московский хватает его за плечи, крепко, больно даже, к себе прижимает, позволяя уткнуться носом куда-то в плечо. Саша сначала теряется, но приходит в себя достаточно быстро, не позволив разомкнуть объятия и обвивая шею Москвы в ответ, прижимая к себе. Плачет, кажется, сокрушившись не от жестокости, а от капли былой нежности. Когда мир летит прахом, любовь помогает устоять на ногах. Романов много слышал об этом, а понял – лишь сейчас.       Целуются они тоже долго и самозабвенно. Кусают губы друг друга, словно месть за все причиненные страдания, но не один не может остановиться. Голод по простому человеческому теплу достиг своего пика и насытиться просто невозможно. Миша не медлит боле, толкает Александра, кажется, к столу, если верить телу, видящему обстановку куда лучше, чем глаза. Жесткий край полированного дерева впивается в худые бедра, но Романов не обращает на это никакого внимания, слишком сосредоточившись на том, чтобы расстегнуть рубашку на Московском. Стонет в поцелуй от жадных касаний, дрожит немного от этих сильных рук, неловкими движениями отрывает Михаилу пуговицу на совсем новеньком элементе гардероба. Обоим наплевать, ведь важно сейчас совершенно другое.       Москва переключается с поцелуями на тонкую шею, оставляет несколько свежих ярких меток на ключицах, сжимает с силой бедра и притягивает к себе теснее, давая почувствовать собственное возбуждение. Саша чувствует. Лучше, чем когда мог видеть, ярче, чем когда близость не была такой острой необходимостью как сейчас. - Миша… - выдыхает вместе со стоном, изучает уже родные изгибы обнаженного тела руками, гладит крепкие грудные мышцы и наклоняется, чтобы поцеловать где-то в области сердца. Саша не был уверен, что сделал все правильно, но биение органа чувствовалось под пальцами, выдавая волнение Московского, а значит все в порядке.       Саша немного пугается, когда почва уходит из-под ног, стоит Михаилу усадить его на стол, но быстро успокаивается, чувствуя опору рядом. Обхватывает ногами Московского, прижимает к себе ближе, шепчет что-то бессвязное о том, как ему всего этого не хватало. Реакцию Михаила не видит, но знает, что тому тоже приятно слышать подобное. Им обоим это нужно.       Михаил дергает пряжку ремня, излишне торопясь, сгорая в этой их внезапной страсти. Хотелось быстрее, сильнее, резче. Хотелось Александра. Хотелось сказать что-то важное. - Петроград, я…       Романова будто ведром ледяной воды окатили. Саша дергается, будто от пощечины, отталкивает от себя непонимающего Московского и чувствует, что да, все-таки плачет. Петроград? - Не трогай меня. - Саш, ты чего? – Московский порывается подойти ближе, но Петербург вновь отталкивает его, вскакивая со стола и начиная спешно застегивать пуговицы и ремень. Хорошо, что за время полной слепоты он достаточно наловчился одеваться самостоятельно. - Меня не так зовут, - шипит Романов, утирая слезы рукавом и едва не спотыкаясь о ковер, так подло оказавшийся складкой под ногами. Ему нужно вернуться в Петербург. Немедленно.       Московский молчит. Не пытается объяснить, что новое имя – не конец света и жизни, что Александр теперь вовсе не Романов, а Невский, что нет никакого Санкт-Петербурга больше и пора бы принять новую объективную реальность. Александр слышал эти речи уже не раз. Ничего принимать он не собирался, разве что цианид, но его, как назло, в чай ему так никто и не подсыпал.       Не без труда оказавшись за дверями, он надеется, что вот-вот откроет глаза и окажется в своей постели, а все происходящее - ночным кошмаром. К сожалению, он уже много месяцев не может проснуться.