Звёзды руками

      В увольнительные Олега всегда тянуло в пасмурный Петербург. Его сослуживцы посмеивались, мол, чего ты не едешь пожарить бока на песке, вместо промозглой культурной столицы, совсем дуба дал, Волче? Но он ехал, потому что знал, что его там точно ждут, хоть Серëжа и будет ворчать из-за внезапного приезда и извиняться из-за неубранной съëмной хаты. Она и вправду могла быть куда лучше, и Волков предлагал подкинуть денег на переезд и улучшение жилищных условий друга, однако Серëжа всегда отмахивался от помощи, ведь он привык к этой задрипанной однушке в хрущёвке в пяти минутах от метро, он же сюда почти всегда только спать приходит. Олег, конечно, настаивал, он же там тоже обитает, хоть и нестабильно, да и армейское жалование всë-таки позволяет, но Разумовский был непреклонен. Он ещё когда-то говорил, что государство должно было дать им квартиры, как сиротам, но дело всё ещё стояло. Серый уже и университет закончил, а воз и ныне там. Про свою квартиру Волков тоже ничего не слышал, но ему и не хотелось ждать каких-то там подачек. Сам заработает, своим трудом, закусит удила в зубах и вперёд.       Тем не менее, Олег снова стоит на пороге того самого хруща, снова извиняется за то, что поздно предупредил о приезде (за 6 часов, как раз до вылета самолёта), а Серый снова улыбается и отступает вглубь квартиры, приглашая войти и снова извиняясь за бардак. Через пятнадцать минут на кухне уже свистит чайник и чистый, только после душа, Волков, уже переодевшийся в свою вечную футболку с Арией, сидит над чашкой с крепким чёрным чаем и скромным ужином — пара сосисок и варёная картошка с булкой. Не густо, но Волк рад и этому, и тем более рад встрече с другом.       — Ты надолго? — спросил Разумовский, грея руки о стакан с чаем.       — На неделю, — не отрываясь от еды, ответил Волче.       — В этот раз как-то мало, — немного разочарованно выдохнул Серёжа, — но у меня есть планы, как нам провести эту неделю, — уже немного веселее закончил он, неопределённо махнув куда-то рукой, видимо, в сторону этих самых планов.       Олег помнит, как умудрился вырваться в увольнительную на целых три недели, да ещё и летом, он тогда подкопил денег и сначала они гуляли по Москве, Серый ему свой универ показывал и всякие интересные местечки (он же студентом тогда был, ему положено такие штуки знать), а потом рванули в родной сердцу Петербург. Это было замечательное лето, лучшее на его памяти (кроме последнего лета в приюте, когда они с Серёжей проводили почти всё своё свободное время на чердаке, подальше от всех, но Олег никому об этом и под дулом пистолета не скажет). Волков помнит свежий запах воды, заполнявший прокуренные лёгкие, и рыжие волосы, развевающиеся на ветру, кажется, он тогда смотрел на них дольше, чем на строгие гранитные набережные. Экскурсовод что-то говорила в хрипящий микрофон, но Олегу было так сильно по барабану на все эти исторические факты, ведь он больше смотрел на рыжие волосы и их счастливого обладателя, который с искорками интереса в глазах ловил каждое слово экскурсовода. Правда он постоянно к месту и не очень вставлял свои ремарки по типу «А ты знал, что Екатерина Великая…» или «Вообще-то Пётр был не только…». Экскурсовод конечно метнула пару раз убийственный взгляд в их сторону за неуважение к её профессионализму, но Олег был рад подобному «дополнительному образованию».       Чай стыл, ужин съеден, посуда вымыта, они делились всем, что происходило, чего не передать в письмах, какие-то мелочи, забавные истории. Серый рассказывал подробности своего нового проекта, в который он вкладывал свои силы, оставшиеся от работы. И от ощущения теплоты и уюта тесной кухоньки, у Олега как будто по венам разносились пузырики чистого счастья. Видя своего друга пару-тройку раз в год, Олег замечал вещи, которые невозможно заметить невооружённым взглядом. Например то, что рыжие волосы стали немного короче, чем были во времена студенчества. Или уверенность в движениях, которая нарастала постепенно, но из-за разлуки это выглядело как кино на сломанном проекторе — каждый кадр был рваным и отличался от предыдущего. Да и вообще, Разумовский заметно повзрослел и больше не напоминал растрёпанного и растерянного птенца.       — И вот, после всего этого мне останется только… Олег? — прервал своё повествование о далеко идущих планах Серёжа, заметивший расфокусированный взгляд, направленный и прямо, и мимо него, — Если ты устал, так бы и сказал, чего ты как не родной? Пошли, — он мягко забрал кружку из тёплых и несопротивляющихся пальцев и поставил её на стол. Помогать вставать Олегу не нужно было, не маленький. Проводив сонного Волка до скрипящей раскладушки, которая доставалась с балкона только для него, Серёжа порадовался про себя, что успел застелить её до приезда гостя и ему остаётся только положить его на прогнувшуюся под весом тела мягкую поверхность и накрыть сверху колючим клетчатым пледом. После того, как оставшаяся с их чаепития посуда была вымыта, Серёжа вернулся в комнату и обнаружил, что Волков всё ещё не дрыхнет без задних ног, хотя видно было, что глаза у него слипались. Подойдя к нему и с молчаливого разрешения присев на край жалобно скрипнувшей от веса ещё одного тела конструкции, Серый шутливо укорил друга в бодрствовании:       — Сказку тебе почитать? Или может в лобик поцеловать?       — Ты прости…       — За что? — брови Разумовского непонимающе поползли вверх.       — За то, что не дослушал, — Олег говорил тихо и сонно, но серьёзно, — обещай, что завтра расскажешь? Когда я высплюсь?       — Расскажу, обязательно, — уверил его Серёжа, поднимаясь с вновь вслипнувших пружин и направляясь к своей кровати, которая находилась буквально в трёх шагах от раскладушки Олега (однушка, что с неё взять?) Обернувшись на полпути, он задал ещё один жизненно важный для него вопрос. — Кстати, завтра у меня выходной. Сходим в одно место?       — Сходим, да, — сонное бормотание с противоположной стороны комнаты перерастало в размеренное сопение, и Серёжа тоже закутался в своё одеяло, уходя в сон.

***

      Когда Серёжа сказал, куда они сегодня пойдут, Олег был совсем немного… шокирован. Нет, он знал, что его друг бисексуал (или как он сам говорил «находится в поиске своей ориентации»), ещё с приюта, кому, как не ему знать потаённые закоулки души Разумовского? Но на предложение пойти в гей-клуб он согласился. Это была Голубая Станция? Или Центральная Устрица? Да хоть Чëрный квадрат Малевича, Олег всë равно не хотел запоминать название этого места, он пришëл только потому что его позвал Серëжа, который хотел расслабиться после тяжëлой рабочей недели. Как он сам сказал, бывает здесь не очень часто, приходя чисто за атмосферой свободных нравов.       Снаружи это полуподвальное помещение не производило впечатления, но внутри уже было поинтереснее. Многие из присутствующих были одеты довольно эротично или даже вызывающе. Музыка была стандарно для таких мест громкой, ниочёмной и целиком состоявшей из ремиксов известных песен, ведь существовала она здесь только для того, чтобы сердце ускоряло свой темп, разгоняя по телу кровь, алкоголь и похоть. Пока Олег отдавал куртку и пальто в маленькую каморку гардероба, словив очаровательное подмигивание от парня с номерками, Серёжа решил куда-то испариться. Цветные лампочки на стене мигали, поочередно окрашивая окружающий мир в несвойственные ему цвета. Больше всего было красного цвета. Он был буквально везде, окрашивая все пространство, кожу и даже воздух в алые и багровые тона. Только над баром красный уступал фиолетовым и синим светодиодным лентам, от чего бармены казались похожими на внеземные формы жизни.       Серый обнаружился как раз у барной стойки, локтями он упирался в пропитанное алкоголем дерево, в левой руке белый русский колыхался в низком стакане. Его поза была расслабленной, подушечка указательного пальца кружила по ребру стакана, а взгляд был обращëн на танцпол, и от этого взгляда мурашки невольно пробежали по позвоночнику Волка. Он был сканирующий, плотоядный, ищущий, в кого бы вцепиться и чьей плоти с кровью вкусить. Олег сглотнул, отгоняя морок, и, подойдя, тронул друга за плечо. Тот склонился к уху Волкова, чтобы его могли услышать:       — Как тебе здесь?       — Пока нормально, — перекричать музыку было сложно, но, вроде бы, его понимали.       Вакханалия, если это можно было так назвать, набирала обороты, и Серёжа, выпивший как минимум два белых русских, уже был на танцполе. Движения его были отточенными и плавными. Олег же наблюдал за другом от барной стойки, пока в его желудке растворялся джин-тоник. Диджей в это время начал разгоняться до хитов, и зазвучали смутно знакомые Волкову биты. Он уловил взгляд Серого, который тоже узнал песню и теперь жестами звал друга станцевать с ним. Что ж, видимо это знак, и музыка неплохая, да и алкоголь закончился, подумал Волче, и, отставив стакан, ушёл на танцпол. Сначала ему было немного не по себе, но песня как будто разрубала спутывавшие его верёвки, и тело само начинало двигаться. Только скажи Дальше нас двое Только огни Аэродрома       Они начинали угадывать движения партнёра по легчайшему намёку. Кажется, Олег пару раз коснулся тонкой кисти, и ощущение бархатной кожи начинало сводить его с ума вопросом, что случится, если он возьмёт его за руку. Им не достать Звёзды руками       Глаза его были закрыты, но стоило их открыть, и вся ритмичность сразу потерялась куда-то. Потому что перед ним были широко распахнутые глаза Серёжи, цвета которых было не различить, в дыму и свете красных ламп они казались почти чёрными (или же это были зрачки?). Небо уронит Ночь на ладони Нас не догонят       Следующая порция алкоголя сразу после окончания трека почему-то волшебным образом прочистила мозги, и Олег ещё даже не успел оформить внезапную мысль в своей голове, но она уже сорвалась с его губ:       — Пойдëм покурим.       Ноябрьский воздух был слишком пронизывающим для разгорячëнных тел, а в ушах до сих пор стучала музыка. Серёжа не курит, в отличии от Олега, который достал пачку из кармана куртки и привычным слитным движением щёлкнул зажигалкой. Когда он уже хотел было убрать пачку обратно, его остановила рука Разумовского, который на вопросительный взгляд друга ответил простым:       — Можно? Серёжа курит не в затяг, он курит как в фильмах (правда на ум Олегу пришёл только Бойцовский Клуб), запрокидывая голову, выдыхает сизые клубы дыма, который туманом затягивал пространство вокруг. У Олега и в голове был сплошной туман. Он видел эти губы, мягко обхватывающие фильтр, из них сочился едкий дым. Это зрелище не добавляло организму трезвости, наоборот, пьяный шум в голове будто вышел за её пределы, устремляясь всем своим естеством к этому табачному разврату. Волков опомнился, когда ветер до фильтра скурил его собственную сигарету и поспешил за Серёжей вниз, к красным лампам. Сознание не обрело своей ясности, зато пришло запоздалое понимание, что он всегда так на него смотрел. Он всегда был и будет с ним рядом. Серый решил отлучиться на пару минут, а Олег точно знал, куда ему сейчас необходимо. Как только он оказался около барной стойки, симпатичная кудрявая девушка спросила, чего он желает?       — Серёжу…       — Водки, — вместо желаемого прохрипел Олег. Через минуту перед ним возник шот. Это была водка, но пахло от неё еле заметно грушей. Это был хороший алкоголь, прокатившийся по глотке огненной кометой, разливаясь теплом в животе. В этот момент из коридора появился Разумовский с задорной искоркой в глазах и направился прямиком к нему, и грушевая водка в желудке Олега поставила ему ультиматум — пан или пропал. Красный свет вокруг сгущался и потемнел. Это был чистый выброс адреналина, красный цвет всегда был сигналом для Волка. Сигналом ясным и чётким — «бей и беги». Он не хотел бить, не в этот раз, но энергия требовала своего выхода, а влажные губы напротив были такими манящими. Олег не выдерживает, он срывается, сметает последние границы и единым порывом приникает к губам друга, с жаждой выпивая внезапный и неумелый поцелуй, будто это был шот грушевой водки секундой ранее. Серёжа сначала оцепенел в руках Олега, но спустя долгие секунды он приникнул к чужому рту в ответном порыве, целуя, стирая границу между телами и, безусловно, закрывая глаза от наслаждения. Но хотелось большего, чтобы страстно, чтобы жарко, чтобы крепко сжимающие в объятиях руки и жаркое дыхание, оседающее на шее. Они прижимались друг к другу в отчаянной необходимости, словно желая слиться в один неразлучный организм, кожа к коже, с одним крышесносным кислородным коктейлем на двоих. Олег схватил Серёжу за бедро, обтянутое чёрными джинсами, чтобы столкнуться с горячим пахом парня бедром. Оторвавшись друг от друга, Волк смог на алых не только от ламп губах прочитать только «такси» и «домой».       В голове до сих пор стучала кровь, переполненная адреналином и возбуждением. Оно не собиралось спадать даже в машине под заунывное ночное радио и волнение нарастало с каждой ступенькой лестничного пролёта подъезда. Кажется, они старались не прикасаться друг к другу, пока за ними не захлопнется дверь квартиры, потому что оба знали, стоит поднести руку и вспыхнешь, как спичка, а там будь что будет. Но осторожность всё ещё превалировала над коктейлем страсти и алкоголя с дорвавшейся до желаемого вишенкой внутри.       Наконец Серёжа провернул замок на входной двери, который громким щелчком отрезал их от внешнего мира. Сумрак коридора, где никто так и не включил свет, был некоторым спасением, потому что внезапно Олега накрыло некое подобие стыда. Он снял ботинки с курткой и прислонился к стене, наблюдая, как Разумовский копается где-то внизу. Коридор однушки тесен, поэтому, когда со всеми неудобствами, вызванными холодной погодой за окном, было покончено, Олег лицом к лицу столкнулся с таким же нерешительным взглядом, хоть и с расширенными зрачками, будто морок ночного клуба пропал без следа. Но он бы умер изнутри, если бы не попробовал снова.       Олег сделал шаг вперёд, оттолкнувшись наконец от стены, и протягивает руку, касаясь чужой (хотя, какой там чужой? Серый же свой, родной) щеки. Он большим пальцем прошёлся по нижней губе и тут же вжался всем собой, тело к телу, накрывая ртом приоткрытые губы. И ему ответили с полной уверенностью и такой горячной нуждой, что Волков судорожно выдохнул Серёже прямо в губы. Тот задыхается и коротко стонет в поцелуй, а Олег проталкивает колено ему между ног, бёдра трутся о бёдра, сквозь ткань джинс всё чувствуется не так как хотелось бы, но всё равно фейерверк под закрытыми веками не заставляет себя ждать.       Путаясь в рукавах своей же одежды, они буквально упали на кровать Разумовского в одних джинсах, потому что хотелось теснее, кожа к коже, снося все барьеры, которые были, и которых никогда не должно было быть. Олег зачарованно коснулся его губ, и Серёжа медленно взял его палец в рот. Обвёл языком, наклонился, забирая глубже, и у Олега не осталось в лёгких воздуха. Они путаются в руках, сталкиваются зубами в поцелуе, под веками плавится темнота, Олег будто тонет в жёсткости и нежности, в мягких губах и прикосновениях настойчивого языка. Разумовский впивается в шею, жмётся всем телом к телу, поддаётся под изучающими его горячими пальцами и стонет снова. Сладко, жарко, почти умоляюще. Но Олег чувствует, что он только сейчас поддаётся и умоляет. Как будто если что-то случится, Серёжа проглотит его и не подавится, и только от этой мысли его окатило горячей волной дурмана. Перед глазами плыло и кружилось от быстрых касаний, головка о головку, ствол о ствол, и всё вместе о живот, дрожащие руки у плеч. Серёжа стонет всё громче, и звук обжигает, заглушает стук пульса в ушах, и Олег не сразу понимает, что он тоже стонет, а потом понимает, что ещё немного и его сорвёт.       Сердце стучало загнанной птицей. Клубок из влажной от пота плоти не торопился разъединяться. Серёжа смотрел, как Олег жадно дышит ртом, а потом приникнул к его губам теперь уже щемящее-нежным поцелуем, прочертил губами по краю челюсти, останавливаясь только за ухом. Он гладил Олега по спине, обеими ладонями, от шеи до поясницы и обратно, оглаживая твёрдые, перекатывающиеся под кожей мышцы, а Волкова душит от невысказанной ранее эмоции, которую он осознал только недавно, но ещё не готов ею поделиться. Он рассеянно гладит растрепанные рыжие волосы и изрекает:       — Теперь я на ту раскладушку точно не вернусь.       — Но ты же спал на ней как-то всё это время, — немного удивленно, но в то же время лениво ответила ему рыжая голова, съехавшая Олегу на плечо.       — Да, но от неё поясница болит, да и в твоей квартире не было другого варианта, — намекая на то, что в гостиницах он оставаться не собирался, при живом то Серёже. Тот же на долгие разговоры, видимо, настроен не был, потому что уже сопел куда-то в плечо Олегу, не подавая признаков присутствующего сознания. Волков только хмыкнул и укрыл их двоих одеялом. По идее надо было бы пойти в душ, но салфетки решили небольшие проблемки, а вставать из такой уютной позы, в которой они лежали было бы кощунством.

***

      Неделя пролетела быстрее, чем хотелось бы обоим. В одну из оставшихся и предназначенных только им двоим ночей, Серёжа спросил, осторожно поглаживая пробивающуюся щетину на щеке Волкова:       — Ты завтра улетаешь?       — Да, — это звучало тихо и неотвратимо. — Но вечером, у нас ещё есть время.       — А куда? — ещё тише, хотя казалось, куда больше, спросил Серёжа.       — Пока не знаю, — врёт. — Куда скажут, туда и полечу, — Олег знает, что их группа полетит в Сирию, но Серёже пока об этом знать не стоит. — Не знаю, когда в следующий раз смогу вырваться, может через полгода, но постараюсь на подольше. Займёмся твоим переездом. Эта кровать слишком мала для двоих взрослых мужиков, — он решил немного уйти от темы.       — Зачем сразу переезд? — оживился Разумовский и привстал, оперевшись локтем на подушку. — Можно же просто купить кровать побольше.       — Тебе так нравится эта квартира? Хорошо, — согласился Олег, — подумаем. Вместе.       Пока Серёжа спал, Волков соединял созвездия из веснушек и родинок на спине (друга?). Банально, но разливающийся где-то в груди океан нежности делал из Олега романтика, как будто бы ему снова шестнадцать и за окном пахнет сиренью. Но за окном был злой промозглый ноябрь, а тепло было только под их одним на двоих одеялом. Из мелких щелей в деревянных окнах ощутимо дуло и Волков ускользающим в цепкие лапы сна разумом подумал, что нужно будет успеть их заклеить до отъезда, а то Серый забудет, а потом замёрзнет. Ветра и сквозняки в этом городе не щадили никого. Но это всё завтра, а сейчас он хотел только обнять его крепко, уткнуться в затылок, вдыхая запах волос, и уснуть спокойно, чтобы насытиться этим чувством на долгое время.

***

      Когда Разумовский съехал из этой маленькой квартирки, из щелей в деревянных окнах всё ещё ощутимо сквозило сыростью.