И неважно, что будет потом

      — Дяденька консул, просмотрите мою память…       — Так ты ведунья? Тебе не ко мне надо, малышка… Витя!       Огромный, как медведь, мужчина надвинулся из темноты коридора, невольно всколыхнув память, и девочка рефлекторно сложилась в позу эмбриона, тоненько запищав. Все-таки решение не блокировать память вряд ли было правильным… Впрочем, что теперь-то уже.       Удивленный такой реакцией, волхв легко поднял девочку на руки, чувствуя, как она отогревается его теплом. От нее чувствовалось что-то родное, хотя девочка явно была англичанкой.       — Что с тобой, дитя?       Но девочка уже падала в пучины своей памяти, потеряв связь с реальностью. Огромный Хагрид, обгладывающий явно человеческую кость… Злобный Снейп, с радостью смотрящий на избиение… Извращенец Филч… И улыбающийся Дамблдор… Бандиты в переулке… истерзанное детское тело… Девочка ничего уже не могла сказать, только тонко выла на одной ноте.       — Целителя сюда, быстро!       Волхв осторожно вошел в память девочки, держа на руках бьющееся в судорогах тело, и перед его глазами встали страшные картины. Вот распятый ребенок, в живот которого медленно входит раскаленный металл. Вот девочка дико кричит, хотя отсюда не увидеть, что с ней делают, а вокруг летают камеры. Вот какой-то старик показывает ей свой уд, явно собираясь насильничать. И повсюду крики, крики, истошные детские крики невыразимой боли. Это напоминало детский лагерь смерти в ТУ войну. Это болью отдавалось в душе. Здесь не было поленницы тел, но были «утилизированные». Больше трех сотен детей, лишенных жизни сатанинскими ритуалами с максимальной отдачей боли. Все, что он видел, было знакомо. Когда-то давно один маньяк так чуть не уничтожил мир.       Едва не упав, волхв передает девочку целителям, а сам смотрит долгим взглядом на консула, которому становится очень нехорошо.       — Ситуация ноль, опасность для мира, — наконец выговаривают губы старого волхва.       И звучит сирена, как-то отчаянно и безнадежно… И плачет волхв. И снова надо входить в память, потому что девочка не в состоянии ничего сделать или сказать. Решив не блокировать память — для них, чтобы они увидели, ребенок не подумал, сможет ли справиться со своим кошмаром. Ведь рядом с девочкой не было никого. Одна на весь ненавидящий ее свет.       Он опускается ниже и видит офицера милиции, погибшего от бандитов. Видит наблюдателей. Смотрит и чувствует рассказ об инферно. Понимает, что это — правда. Для старого волхва что пять лет, что двадцать — все едино. Перед ним ребенок.       — Девочка — славянское дитя другого мира, вселившаяся по ошибке в убитую девочку этого.       — Значит…       — Каков бы ни был мир, но ее душа — наша. И она пришла к нам за помощью.       — И мы…       — Иного и быть не может. Мы живем ради наших мальчиков и девочек. В каком бы мире они ни были.       — Хорошо, отче. Я объявляю сбор.

***

      Гарри решила пойти в посольство сразу же. Только сначала посидела с Гермионой, которой отрастили ноги и починили тело. Но душу уже не починишь… То, что с ними сделали, не забудешь. Навсегда исчезла бойко тараторящая девчушка, считающая себя самой умной. Лишь тень от нее сидела на диване, лишь тень. Тесно прижавшись друг к другу, девочки молча плакали. Дети, пережившие такое, что не каждый взрослый поймет. Какое счастье, что все позади!       К посольству девочка подошла быстро и, оглядевшись, надавила кнопку звонка. Калитка автоматически открылась, и Гарри вошла внутрь маленького дворика, поверху которого нависала крыша. На крыше были четко видны прожектора и угадывались стволы пулеметов, сейчас направленных точно на нее. Поежившись, ребенок двинулся к двери, на которой было написано «Консульство СССР».       Она еще полностью не восстановилась, поэтому едва заметно прихрамывала и держалась настороженно. Но если здесь ей не помогут, то и жить незачем. Если Нику предадут свои, то пусть этот мир исчезнет…       Дверь открылась без звонка, и на пороге появился статный мужчина, который поздоровался, внимательно глядя на нее. Девочке было очень страшно, и это было видно по ее глазам, потому консул держался на расстоянии, показывал пустые руки и говорил тихим спокойным голосом.       Девочку, бьющуюся в судорогах, более всего похожих на агонию, приняли целители и врачи. В Советском Союзе они работали вместе. Едва сумев погасить судорожный синдром, ей провели полную диагностику — большой круг и… Первой заплакала юная целительница. Она села там, где стояла — прямо на пол — и горько разрыдалась. Пока целитель объяснял коллеге-педиатру, что они видят, целитель-менталист упал в обморок. Врач-педиатр смотрел на ребенка с ужасом. Застарелые травмы, залеченные следы пыток, неоднократное насилие… В конце двадцатого века! Да как такое может быть?       Девочка открыла глаза, полные первобытного ужаса, и прохрипела что-то, сразу же теряя сознание. Удержать ребенка в сознании не представлялось возможным, поэтому Гарри была эвакуирована специальным портключом в «Склиф»*, магическое отделение. В Москве ей точно помогут. Заодно переправили и страшное известие о возродившемся Повелителе Боли и готовящемся пришествии Погибели Миров.

***

      От них остались лишь черепа. Более трех сотен детских черепов. И гораздо больше — взрослых. Пропитанных болью и страхом. Очень страшно умиравшие люди. Все, что от них осталось, было сейчас в огромном костре. Церемония прощания… Всеобщий траур. Стоило им быть уничтоженными очищающим пламенем, как стало легче дышать. Души ушли из этого мира, более не привязанные к частям своего тела, ставшего алтарем.       Чуть поодаль стояли русские волхвы. Полный боевой круг, способный стереть с лица планеты небольшую страну. Им предстояло очистить Хогвартс или убить его. Пусть замок был символом, но он перерождался и теперь желал лишь крови, боли и похоти. Замок перестал быть Убежищем, став прожорливой тварью, калечащей детей. Пока было живо это чудовище, был жив и Повелитель Боли, которым стал Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор.       Но первая казнь была необходима. Минерва МакГонагал не была рабыней, она искренне получала удовольствие от мучений детей, а потому подлежала уничтожению, пока сама не стала одним из Повелителей Боли. На допросах она рассказывала с каким-то упоением, как сама, своими руками, мучила невинных детей. Как показывала фантомы страшной гибели их родителей, как убивала души… Трое следователей остались в Мунго навечно после этих допросов. Даже их закаленная психика не выдержала.       И вот МакГонагал в простой рубахе на голое тело стоит у столба. А перед глазами детей, которых она мучила и унижала, встает Очищающее Пламя, унося последний крик бездушной твари. И детям становится легче. Никакого милосердия к палачам!       Волхвы окружили замок и решали, что делать. Можно ли его сохранить? Москва предлагала послать «Кузькину Мать»** и решить вопрос навсегда, но тогда погибнут невинные. И тогда один из них предложил спросить девочку, лежащую сейчас в «Склифе». Ту, которая пришла к ним за помощью и которая имеет право решать судьбы. И запросили они Москву.       — Ника, малышка, — здесь ее звали старым именем из той жизни.       — Да, тетя Света, — девочка отвлеклась от рисования.       Ее прошлая жизнь как-то смазалась и исчезла, а здесь она стала ребенком. Как будто не было у нее взрослой души. Ей рассказали, что так бывает, потому что взрослая душа просто не выдержала того, что с ней сделали, и теперь она просто девочка, пусть даже и с памятью прошлого. Здесь не нужно было больше быть сильной, о ней заботились, с ней обращались, как с хрустальной вазой. Только она почему-то не могла пока двигать телом.       — Ника, волхвы просят тебя решить судьбу замка. Вот, посмотри их послание.       И девочка опустила голову в артефакт, просматривая то, что ей хотели сказать и показать. Она могла решить судьбу замка, она могла отказаться. Но было кое-что еще, о чем волхвы не знали, но знала сама девочка. Ей придется заплатить. За ее решение Магия возьмет свою плату. Если она откажется, то будет жить дальше, вот только сможет ли… Волхвы не имели права решать судьбу замка, и, реши они судить сами, их бы уничтожило откатом за нарушение. А у девочки это право было, но и цена… «Ты офицер, Ника. Кто, если не ты?» Она всхлипнула и прошептала:       — Его не вылечить… Поздно, он весь пропитался болью.       И Магия мира приняла ее решение. В тот миг, когда замок будет уничтожен, она заплатит свою цену. «Родных у меня нет, никто по мне не заплачет. Даже если жизнь за жизнь. Пусть».       И волхвы затянули свою песнь. С посохов ударили яркие белые лучи в корчащееся чудовище, которым стал замок. Он выл и старался дотянуться до волхвов черными протуберанцами. Он желал жить и нести боль. Но ничто не могло его спасти, как не спасли нацистов жертвоприношения. Горели нестерпимой тьмой окна старого замка, выли призраки, переполненные энергией смерти, корчился василиск, так и не получивший очередную жертву. Молча растворялись в магии домовики. И вот замок начал поддаваться — осыпались башенки, выпуская яркие сосредоточия детских душ, запертых там, сыпались камни, исчезали ужасающие станки для пыток. Замок обращался в прах, и лишь источник его магии еще боролся. Боролся из последних сил, уже понимая, что проиграл. И в тот последний миг, когда источник истаял, очистившись, Магия взяла свою цену.       Выгнулась, закричав, Ника… Бежали к ней целители…       — Гарри, это нечестно! Это страшно несправедливо! — плакала Гермиона в контрольном центре. — Сделай что-нибудь.       И парень, отчаянно спеша, начал вбивать команды на трехмерной клавиатуре, чтобы успеть сделать хоть что-нибудь. И что-нибудь у него получилось…       Горел призрачным светом в камере Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Он испытывал все то, на что обрек детей. Вся детская боль суммарно била по нему, и вот уже начинают осыпаться прахом руки, потом ноги. Медленно, очень медленно, давая ему возможность испытать весь страх и всю боль, на которые он обрек детей. Медленно, очень медленно его душа стиралась навеки. И воздаяние соответствовало проступку. Теперь все, что делали с детьми, творилось с ним. Он проживал каждую секунду боли десятков маленьких людей. Это было правильно. Не прошло и дня, как Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор перестал существовать. И память о нем стерлась из истории мира. Теперь о нем не говорили не иначе, как о «Повелителе Боли». И проклято имя его во веки веков!

***

      Инфернальные миры. Миры боли и несправедливости, миры, в которые лучше всего проникает зло извне. Миры, в которых любое доброе дело имеет свою цену, зачастую неизмеримую… Магия этого мира не смогла забрать жизнь и душу русской девочки, поселенной в измученном теле англичанки, но смогла все изменить. Да, подарив свою версию испытаний, но все-таки не забрав жизнь. Кавалер высших магических орденов всех стран мира Гарри Поттер навсегда останется в наших сердцах и наших душах.       Где-то далеко-далеко девушка обнимала своего парня, не стесняясь ни улыбающихся людей, ни огоньков контрольного зала: «Спасибо тебе, любимый».       Здравствуйте, меня зовут Вероника Васнецова, мне шесть лет и у меня нет ножек. Зато у меня есть самые лучшие родители на свете. Мама зовет меня «Ника» и очень-преочень любит, несмотря на то, что я «особенная». Это значит, что мне нужны условия для того, чтобы нормально двигаться. А еще я ведьма. А папа меня вообще носит на руках. Когда я спрашивала папу, почему у меня нет ножек, он сказал, что это для того, чтобы наш мир существовал и дальше. Странный папа, как же мир может зависеть от меня? А еще к нам приходил бо-о-ольшой такой дядя и говорил, что я смогу ходить, потому что ма-а-агия. Но я и без ма-а-агии смогу, потому что люди сделали такое приспособление, которое надо надевать и тогда стоишь и ходишь, как будто на своих ножках. Хотя я не помню, чтобы у меня были ножки, но ничего страшного в этом нет. Главное, что есть мама и папа. И много-много друзей, с ножками и без. Хи-хикс.       А скоро я пойду в школу, в Колдовстворец, который в Китеже. Это волшебная школа, и там учат, как делать так, чтобы люди были счастливы. А еще из Англии, не знаю, где это, приезжал такой тощий дядя, который стоял на коленях и просил прощения, только я не поняла, за что. Но я его простила, чтобы он не плакал. Это же очень плохо, когда люди плачут, я не хочу, чтобы люди плакали. Пусть они всегда улыбаются, это же так здорово, правда? И еще я хочу, чтобы их всегда любили. Как меня. Потому что я самая счастливая девочка на свете! Вот!