Одиночество

      Он не плачет. Он крепко держит тело за руку, утыкаясь её тыльную сторону носом, жмурясь от покалывания в носу и шепча будто заклинание из раза в раз: — Кэйа, Кэйа, Кэйа, Кэйа…       Дилюк не помнит, сколько они тут сидят. Точнее, он сидит. А капитан кавалерии лежит без сознания в луже собственной крови. Брюки потом черта с два отстираешь… Но это неважно. Всё в мире уже не важно.       Только Кэйа. Только этот глупец, который вдруг решил, что пойти на рожон будет наипрекраснейшей идеей! Спасибо, 'братец', за такой подарочек! Прекрасный подарок! — Ну почему так… — мастер сжимает в руках охладевшую кисть, содрогаясь.       Он плачет. Плачет навзрыд, крича что-то о несправедливости богов; о том, какой Олберич придурок; о том, что он не понимает, в чем он провинился перед Селестией, что она решила забрать самое ценное, единственное, что дарило хоть какую-то радость в этих серых буднях. Наверное, мастер во второй раз жизни так убивается по человеку. И всё это — члены его рушившейся годами семьи. Она распалась на осколки в ту ночь. Затем же, спустя время, он и Кэйа начали пытаться восстановить её, упорно соединяя осколки, скрепляя их и не давая им разрушиться.       Боги думают иначе. Боги считают, что им не надо быть вместе. Быть счастливыми. — Ну вот зачем ты туда полез, а? — шепчет Дилюк, целуя холодную руку, приподнимая после тело крепко обнимая, утыкаясь в плечо, будто это как-то поможет. Рубашка тоже будет в крови… — Дурачок, — нервный смех срывается с губ, — Мы же хотели отпраздновать в этом году вместе…       Праздник Ветряных цветов.      Изумительная неделя празднества, в которую каждый выполняет свои обязанности сам, дабы найти свою любовь или же проводит его вместе со своим партнёром. А может просто наслаждается конкурсами и радуется с друзьями.       В детстве Дилюк обажал этот праздник, всегда встречал его с Джинн, Эолой, а в последствии и с Кэйей и Барбарой. Со временем их компания тоже разрушилась. Родители Джинн и Барбары развелись, Эола больше не общалась с ними по долгу клана, Дилюк и Кэйа… Оно и так понятно.       А сейчас… Сейчас Рагнвиндру вновь не с кем встретить этот гребанный праздник. А капитан, он такой идиот — накануне его решил оставить Магната. Как теперь людям в глаза смотреть? Как смотреть на эти тошнотворные парочки, зная, что он один в этом мире? Что больше никто его не понимает, никто не знает настолько хорошо, никто не обнимет, не стянет с волос вечером резинку и не будет гладить по голове, травя шутейки и подкалывая Дилюка, на что тот не будет смеяться, обнимать его и подкалывать в ответ.       Этого всего больше не будет никогда и ни с кем. Кэйа единственный в своём роде, именно он украл сердце своего названого брата, он его и разбил. — Снежинка, — магнат отстраняется от тела, улыбаясь нервно, — Моя маленькая снежинка… Ты такой придурок.       Слезы капают на одежду Олберича, тут же впитываясь и оставляя пятна от себя. Кожа парня необычайно бледна, а глаза остекленевше смотрят в одну сторону. Приходится прикрыть веки, чтобы казалось, что он спит. Да… Именно так… Кэйа просто спит, просто спит.       Конечно же нет. Кэйа мёртв. Мёртв и больше никогда не улыбнётся Дилюку. Больше никогда его не будет рядом. Не к кому теперь каждую ночь заглядывать, заходя через окно.       Дилюк, конечно, принесёт его тело в город уже будучи спокойным, прижимая того к себе как самый ценный фарфор, передаст его Джинн. А потом будут похороны. Громкие, на весь город. Соберутся рыцари, магистр и её сестренка, та помощница одного из капитанов, конечно же сам магнат. Он будет стоять спокойно, будто ничто не случилось. Сочувствовать, пытаться как-то поддержать некогда близких друзей. Ведь он в порядке. Конечно… Конечно, это не он, вернувшись на винокурню к себе в комнату, запрется и съедет спиной по двери, зажимая рот и вновь чувствуя, как слезы наполняют глаза, как они стекают по щекам и капают на одежду. Это будет третий и последний раз, когда Дилюк плакал.       Потом настанет конец. Конец эмоциям, по-настоящему. Магнат просто выгорит. В душе больше не будет эмоций, сердце больше не будет трепетать перед сражениями или людьми. Только холодный расчёт. Только логика.       «Чувства — это то, что делает нас людьми, ” — как то раз сказал Рагнвиндр. — Что-ж, — он вновь сидит в своей комнате, пиля опустевшим взглядом стену, — Видимо, больше я не человек.       Парень фыркает, усмехаясь над своим же ничтожеством. И мало кто заметит, что огонь в глазах мастера потух вновь. На этот раз навсегда — он уверен. Уверен на все сто десять процентов. Потому что не хочется, чтобы было больно ещё раз. Этот придурок заставил его усомниться в людях, он же научил опять в них верить.       И что же только будет, когда Дилюк умрёт? Будут пышные похороны, конечно, на них из уважения стянется эдак полгорода. Но разве кто-то будет после регулярно посещать её, возлагать цветы как это обычно принято? Вряд-ли. Просто некому. Также некому будет и заметить, что с мастером что-то не так. Ну, кроме Аделинды. Она хорошая… Но всё равно их общение на уровне господин-служанка, не более того. Даже будучи окруженым людьми, Дилюк чувствует скребящееся кошками одиночество, забавно. Это не эмоция, это не чувство. Это его существование. И будет это продолжаться до тех пор, покуда тело не соеденится с родной землёй.