the web of lies

Оглушающая и раздражающе однообразная музыка окружает со всех сторон, она звучит, кажется, внутри его собственной головы, выходит из тела через поры вместе с потом. Глубокие басы удивительно созвучны с биением сердца, тревожным и быстрым. В грудной клетке нарастает ощущение сдавленности, заставляя чаще вдыхать ртом душный воздух. На вкус он отдаёт синтетическим дымом и горьковатым ананасовым соком в составе пина-колады, которой его угостил какой-то холёный мужчина. Принимать что-либо от незнакомца в таком месте было несомненно рискованно, однако сегодня Курапика даже обрадовался бы скромной дозе барбитуратов в своём стакане. По крайней мере, наличие психотропных веществ в организме позволило бы списать любые действия на помутнение рассудка. Но коктейль, как и намерения неудавшегося поклонника, был абсолютно чист, а одной пина-колады было явно недостаточно, чтобы оправдаться перед самим собой на утро. Курапика ощущает себя омерзительно, до невыносимой тошноты трезвым, мучительно ясно воспринимающим реальность. Единственное, что позволяет ему отпустить себя — громоподобная какофония, представляющая собой один рваный ритм, повторяющийся снова и снова. Поэтому он закрывает глаза, сосредотачиваясь на звуке, смахивает со лба непривычно длинную прядь волос — парик слишком долго покоился на дне комода, упрятанный в плотный непрозрачный чехол — и двигается в такт, повинуясь музыке. Курапика предаёт себя толпе, дышащей и изгибающейся в едином порыве, будто одно огромное, неповоротливое существо. Ощущать себя незначительной частью чего-то большего, лишённой всякой самостоятельности, гораздо приятнее, чем подпирать спиной барную стойку и всё отчётливее осознавать собственную глупость. Женский голос, кажущийся неживым из-за электронной обработки, вкрадчиво нашёптывает слова ему на ухо. Яркие вспышки диодов расцветают под опущенными веками, создавая иллюзию головокружения. Курапика почти не чувствует, как трепещет сердце и холодеют ладони, несмотря на духоту и горящие от возбуждения щёки. Ему почти удаётся забыть, почему он вообще находится здесь и какую цель преследует. Музыка, сотрясающая пол под его ногами, отлично заглушает любые мысли. Задерживаются в голове только образы — поначалу нечёткие, размываемые остатками самообладания и совести, они постепенно становятся всё более ясными и определёнными. Конкретика вдыхает жизнь в эти сумбурные воображения, возводит их выше, на уровень ощущений. Курапика отчётливо представляет, как чувствовалась бы каждая из этих почти реальных фантазий, как реагировала бы на происходящее каждая клетка его тела. Он погружается не столько в звуки музыки, сколько в это странное наваждение, позволяя ему полностью возобладать над собой. Ткань реальности как будто истончается, становясь такой же тонкой и эфемерной, как сменяющие друг друга придуманные образы. Всё кажется таким восхитительно далёким и незначительным. Кажется. Иллюзия разбивается, и реальность болезненно впивается в него тысячью мелких обломков, когда Курапика чувствует, как чужие ладони опускаются на его бёдра. Потрясение тем ощутимее, чем точнее разыгрывается придуманный им самим же сценарий. Он знает эти прикосновения наизусть, хотя думал, — надеялся — что успел забыть. Он знает этот приглушённый запах одеколона с нотами шалфея и чёрного кардамона, окутывающий, опутывающий его. Сердце пропускает удар и тяжело падает куда-то вниз. Курапика тешит себя тщетной надеждой на чрезмерно живое воображение, но надежда эта сразу же обращается страхом, и он оборачивается, чтобы встретиться с Куроро лицом к лицу. Чтобы позволить ему прочесть всё: стыд, вину, волнение и уродливую, совершенно неправильную радость в собственных широко открытых глазах. Куроро смотрит в них и улыбается — искренней, располагающей улыбкой, обещающей утешение. У Курапики внутри что-то с треском обрывается; он жадно тянется вперёд и исступленно целует Куроро, будто желая увериться в его реальности. Куроро целует его в ответ, и Курапика чувствует на своём языке маленькую круглую таблетку. Вероятнее всего, это экстази — вряд ли чистый MDMA, но это не имеет ровным счётом никакого значения. Куроро мог протолкнуть ему в рот капсулу с цианидом, и Курапика принял бы её с той же покорностью. От старых привычек тяжело избавиться, но ещё тяжелее им сопротивляться. Следующие тридцать минут Курапика воспринимает реальность фрагментированной, состоящей из обрывочных ощущений и образов — всё равно что старинное зеркало, паутиной расколотое на множество осколков. И в каждом из них он видит Куроро. Его взгляд, который у Курапики никогда не получалось читать с той же лёгкостью, с которой Куроро видел насквозь его самого. Выбившиеся из укладки пряди волос, чуть блестящие от геля. Татуировки на его руках, будто вычерченные углём, вызывающие неопределённое желание прикоснуться к изогнутым линиям. Курапика силится запомнить, ухватить, украсть каждую деталь и сделать её своим преступным трофеем. Он цепляется за них, цепляется пальцами за отороченный мехом воротник плаща Куроро и притягивает его к себе. Когда он так близко, невозможно вообразить, что может быть как-то иначе. Что Курапика может просто разжать пальцы и отпустить его. Сознание Курапики нещадно дробится, рвётся на лоскуты, распадается на миллионы сломанных звеньев бесконечной цепи. А затем он наконец прозревает и видит целостную картину во всей её непревзойдённой красоте. Беспорядочное мерцание диодов похоже на фейерверки — яркие, ослепительные, но совершенно бесшумные. Они разрываются под звуки музыки, и Курапика испытывает такой же благоговейный восторг перед этим зрелищем, какой испытывал на фестивале в раннем детстве. Но красота фейерверков меркнет и теряется на фоне, когда Курапика вновь переводит взгляд на Куроро. Он как будто видит его впервые: совершенные черты лица, гипнотический взгляд и тёплая, удивительно нежная кожа. Когда Куроро берёт его за руку, Курапика невольно улыбается, ощущая счастье настолько безмерное, всеобъемлющее, что оно кажется невозможным. Куроро ведёт его за собой сквозь толпу, которая расступается перед ним, будто перед Пророком. Хлипкая дверь уборной захлопывается, отрезая их от невидимой армии преследователей, приглушая звуки. Курапика понимает, что видит перед собой не Пророка вовсе, а самого Бога, и хочет воспеть ему благодарственную песнь, но Бог говорит ему: — Смотри вверх. Курапика послушно возводит глаза к невысокому потолку в стиле шахматной доски. Нечто холодное и скользкое касается его глазных яблок, и это необычное ощущение пробуждает в нём желание рассмеяться. Однако Курапика страшится навлечь на себя гнев и неудовольствие своего Бога, — расстроить его кажется ему самым страшным, непростительным грехом — поэтому стоит абсолютно неподвижно, пока Куроро не обращается к нему снова. — Теперь посмотри вниз и закрой глаза. Курапика прилежно исполняет его волю. Он чувствует, как рука Куроро обвивает его плечи и мягко подталкивает вперёд, к пыльному настенному зеркалу. Пальцы слегка касаются щеки, как бы побуждая: «можно». Курапика смотрит на своё отражение и замечает, что радужка его глаз теперь вовсе не каряя, а насыщенно красная, как бирманский рубин. — Только посмотри, какой ты красивый. Комплимент от Куроро и осознание, что ему нравится то, что он видит, возносит душу Курапики на недосягаемые высоты. Он чувствует себя охваченным самым сильным, самым чистым и искренним чувством, какое способен испытывать человек. Курапика вглядывается в отражение Куроро рядом со своим и выражает захватывающее его чувство самым простым, самым честным образом. — Я люблю тебя. Куроро усмехается и говорит, что снаружи их ждёт такси. *** Пробуждение даётся Курапике с большим трудом. Он силится проснуться не один раз, прежде чем отяжелевшие веки всё-таки удаётся поднять. Долго борется с ощущением бессилия и истощения, побуждающим провалиться обратно в глубокий, но беспокойный сон. Некоторое время Курапика плохо осознаёт себя и окружающую обстановку, однако необъяснимое чувство тревоги уже зарождается в нём и становится всё отчётливее. Что-то не так. Мысли кажутся вязкими, бесформенными, никак не удаётся сконцентрироваться, болят глаза, и голова кажется одновременно пустой и тяжёлой. Курапика медленно переворачивается на спину, и осознание отзывается дрожью в его ослабелом теле. В отражении на зеркальном потолке он видит себя и ощущает спазматическую боль в пустом желудке. В его квартире нет зеркальных потолков. Взгляд перемещается по периметру отражающейся комнаты, цепляется за прикроватную тумбочку по левую руку и заботливо оставленные на ней кружку с водой и глазные капли. Отчаяние и разрастающееся отвращение к себе почти мгновенно сменяются раздражительностью. Курапика садится на постели и тянется к кружке. Вместе с фильтрованной водой комнатной температуры внутри разливается жгучая ненависть. В соседней комнате Куроро сидит на широком диване, удерживая на своих коленях массивный том в твёрдом переплёте. Его взгляд даже не отрывается от книжных страниц, когда Курапика выходит из спальни. — Доброе утро. Голос Куроро такой же невыразительный и непроницаемый, как и выражение его лица. За показной сосредоточенностью может скрываться что угодно от нежности до жестокой насмешки, но, что бы там ни было, у Курапики оно вызывает только злобу в ответ. Он с неприкрытой враждебностью интересуется, где находится ванная комната, и поспешно уходит в подсказанном Куроро направлении. Приходится сделать над собой усилие, чтобы не хлопнуть дверью. В ванной Курапика сразу же выкручивает кран с холодной водой, но не спешит приближаться к раковине, а опускается на край глубокой ванны и остаётся неподвижным ещё какое-то время. Вслушивается в монотонный шум воды, пытаясь унять бушующие внутри чувства. Даже сквозь пелену неконтролируемой ярости он предельно ясно осознаёт, что гнев его направлен, прежде всего, на самого себя. Более того, он себе отвратителен. Курапика подходит к раковине и поднимает лицо, глядя в большое прямоугольное зеркало. Искренне поражаясь тому, что его не скрутило в болезненном приступе рвоты от собственного внешнего вида. Дискомфорт и сухость в глазах перестают удивлять, когда он видит чуть съехавшие за время сна ярко-красные линзы. Раздражение поднимается снизу вверх удушливой волной, и, поддавшись ей, Курапика снимает их и безжалостно разрывает. Вода подхватывает цветные ошмётки и утягивает их за собой в слив. Курапика наблюдает за небольшим закручивающимся водоворотом с чувством мрачного удовлетворения. Впрочем, оно проходит так же быстро, как убегает вода. Когда Курапика возвращается в комнату, приведя себя в относительный порядок, Куроро расслабленно откидывается на спинку дивана, а закрытая книга лежит чуть поодаль. Кажется, будто он заинтересован в разговоре. Курапика медлит, но всё-таки опускается в одно из пары кресел, стоящих напротив и разделённых кофейным столиком. Пользуясь моментом, он изучает обстановку: Куроро постоянно меняет место жительства и никогда не задерживается надолго ни в одном из них, однако эта квартира выглядит хорошо обжитой и по-своему уютной. Полностью меблированная, она обставлена со вкусом и очевидной любовью к каждой детали интерьера. Белая кожа и чёрное дерево гармонично дополняют друг друга, и в эту гармонию как нельзя лучше вписывается классический кабинетный рояль. Его наличие не особенно удивляет Курапику, ведь Куроро всегда питал слабость к предметам роскоши и разнообразным излишествам, способным произвести впечатление. Единственное, о чём он задумывается, арендует ли Куроро эту квартиру у какого-нибудь пожилого интеллигента, или законный её владелец давно кормит своим телом рыб на дне городской реки. — Откуда ты узнал, что я буду там? Куроро нарушает затянувшееся молчание первым. Курапика поднимает на него взгляд, бессознательно следуя привычке смотреть на говорящего. Куроро не изменяет своей манере не носить рубашку в неформальной обстановке. На его обнажённом торсе яркими пятнами расставлены засосы, а на плечах и груди виднеются тонкие красные полосы, происхождение которых столь же очевидно. Курапика чувствует, как мелко трясутся руки от бессильной злости, и сцепляет пальцы в замок в безуспешной попытке скрыть эту дрожь. — Я не знал. Просто понадеялся на удачу. Такой ответ забавляет Куроро, он улыбается — самодовольно и понимающе одновременно. Курапике эта улыбка кажется самой отталкивающей во всём чёртовом мире. — Полагаю, она оказалась на твоей стороне. Ты голоден? Неожиданная смена темы удивляет Курапику. Он ожидал вопросов и провокаций, насмешек над своей нерешительностью, он был готов даже к нападкам и громкой ссоре, но Куроро выглядит непоколебимо спокойным, принимающим сложившуюся ситуацию как должное. Как будто не было никаких семи месяцев, проведённых порознь. — Ограничусь кофе без сахара. У меня запланировано много дел на сегодня. Спрятать парик и тёмные очки, вымыть из себя всю грязь, избавиться от следов, а главное — придумать убедительную ложь, пока Леорио не вернулся домой после работы. Крепкий американо со сливками кажется Курапике совершенно безвкусным, но его терпкая горечь ощущается во рту ещё очень долго.