Солнца

      Полутьма подземелья с каждым разом давила на плечи всё больше. Толща каменной кладки, казалось, всё больше опускается на плечи, угрожая погрести неспокойную душу под тяжестью вины. Ему не хотелось тревожить Арелвин, давя на душевные раны, но сейчас должен. Пусть ему не хватало силы духа, чтобы выполнить её просьбу и проявить милосердие, но всё же напоследок Петрус хотел сделать хоть что-то хорошее. И потому пришёл за её благословением.       Решётка скрипнула, девушка дёрнулась, но уже не так остервенело, как раньше, привыкнув к жуткому звуку несмазанных петель. С каждым днём она выглядела хуже, от былой дикарской красоты уже не осталось ничего. Ветви в её спутанных коротких волосах почти засохли, зелёное пятно на скуле приобрело желтоватый оттенок, под глазами засели тёмные круги. Она умирала, медленно и мучительно, отрезанная от своего мира, в сыром стылом мраке подземелий, в кошмарах о страдающих малихором людях.       – Зачем пришёл, saul lasser? – не поднимая взор, спросила она охрипшим голосом.       Она закашлялась, видимо, сырость и холод всё-таки сделали своё дело. Она заболела, но истощённое тело всё ещё держалось за жизнь, не позволяя душе найти долгожданный покой.       Петрус сел на жёсткую лежанку рядом, снял шляпу и внимательно посмотрел на серую ленту с символом пылающего солнца.       – Скажи, заблудшая душа, – ему пришлось так говорить, он понимал, что здесь у стен полно ушей и заговорить напрямую не мог. Тогда крест на карьере поставят сразу, выгонят из Ордена, отлучат от церкви. И это – самый оптимистичный вариант. – Ты, правда, веришь, что любовь может исцелить или спасти от смерти?       – Впервые ты спрашиваешь моего мнения, солнце, – грустно усмехнулась она. – Ты ведь веришь, что ваш Озарённый защищает нас? Тогда почему вы приходите сюда, почему требуете уверовать, если сами же говорите, что Он и так нас любит? Какой тогда смысл в молитвах, если перед ним мы все равны?       Слова звучали мягко, несмотря на вырывающиеся из лёгких хрипы. Петрус не был целителем или доктором, но понимал, что Арелвин осталось совсем недолго. Эта болезнь рано или поздно догоняет узников в сырых и холодных подземельях – воспаление лёгких и лекарства от него нет. И, тем не менее, вопросы заставляли задумываться о правильности выбранного пути. Ему давно претила агрессивная позиция Ордена, с каждым годом всё ярче распаляясь пламенем костра. Инквизиторы понемногу превращались в карателей и всё чаще звучали разговоры на официальных встречах в доме князя о прекращающемся терпении дома д'Орсеев.       – Значит, даже материнская любовь может исцелить умирающее без него дитя? – спросил Петрус, надеясь, что она поймёт.       Арелвин замерла на секунду, прекратила дышать, в зелёных глазах, что всё так же напоминали цветом молодую весеннюю траву, промелькнула надежда. Правда девушка зашлась хриплым надсадным кашлем. Ему даже показалось, что отростки на голове сильнее засохли.       – Только любовь и сможет это сделать. Только она.       – Значит, мать её предоставит, и они вместе исцелятся. А я могу в этом помочь, словом, молитвой…       – Если сочтёшь нужным – да.       Арелвин тоже боялась сказать что-то не то, опасалась быть понятой не так. Стража всё слышала, они стояли статуями в коридорах, молчаливыми свидетелями разворачивающихся здесь трагедий. Она не раз видела, как приходившие люди давали им странные блестящие кругляшки, чтобы те пристальнее следили за конкретными пленниками. Девушка боялась, что её поймут не так, что чахнущая без родной земли, без родного народа и материнской любви дочь всё-таки погибнет. Но, если девочка приобретёт дом и мать, которая сможет её полюбить, то спасётся. Большего страдающая от болей, болезни и холода бывшая doneigada знать и не желала. Она тогда умрёт со спокойной душой.       – До встречи, заблудшая душа, – Петрус водрузил шляпу на голову и вышел из камеры, не оглядывался. До него долетели звуки кашля и тихого плача девушки, а потом он услышал эту странную колыбельную, привлёкшую его внимание на складах навтов.       В своей жизни, полной лжи и обманов ему хотелось сделать что-то для себя, что-то правильное. И ему следовало торопиться, выведать планы, а значит, пора навестить казначейство Ордена и лучше бы его никто там не увидел.       – Ливи, ты хоть понимаешь, о чём просишь? – Клод едва держался, чтобы не обвинить сестру в безумии, но с каждым разом получалось всё хуже.       Он всю ночь не спал, сын мучился от недомогания, доктора уверяли, что это – не малихор, но держали его под наблюдением. Князь еле удерживал себя от гневных вспышек и ярости, жена же отстранилась, сказав, что не хочет слишком привязываться к ребёнку, если тот всё-таки умрёт. Тогда боль утраты будет не столь сильной.       Князь не стал устраивать скандал на глазах у всех, высказал ей всё потом, но не мог не признать правоту жестоких слов. Он с надеждами ждал первенца, супруга умерла при родах, младенец оказался здоров, но вот однажды ночью просто перестал дышать. И вот, после спешного второго бракосочетания, чтобы забеременевшая от него случайная любовница, пусть из высшего сословия, родила законного наследника, вообще пытался не оставаться рядом со вторым сыном. Этого ребёнка он не желал, любви большой не испытывал, а женился затем, чтобы не опозорить семью Джулии рождением бастарда, и чтобы у дома д'Орсеев был наследник. Мальчику почти год, но всё это время ни отец, ни мать им особо не занимались, предпочитая отдавать это на откуп няням.       Просторный кабинет, где в хаосе валялись бумаги, а горящие свечи душили запахом воска и фитилей, был его единственным убежищем. Ему требовалось отвлекаться от мрачных мыслей и хотя бы в заботе о государстве самому не сойти с ума от перспективы утраченного могущества их дома. И он, и сестра тогда окажутся в шатком положении, не имея детей.       – Понимаю, Клод, но эта девочка… – княжна стояла перед братом и не могла подобрать правильных слов.       Два дня она не спала. Стоило закрыть глаза, как ей снилась малышка: улыбка, ясный взгляд, озорной смех. И самое ужасное – стоило начать просыпаться, как разум начинал терзать её плачь, молящий остаться рядом. Какие слова могут передать эти эмоции жалости, потери и ожидании чуда? Она понимала, что всё Содружество может потом за это расплатиться, и что ставит брата в страшное положение, но ничего не могла с собой поделать.       Как только она увидела эту девочку, все проблемы, все страдания об убитом муже и потери ребёнка отошли на второй план. Впервые за долгие месяцы она обрела покой, почувствовала силы жить дальше, ощутила позабытое чувство радости.       – Девочка всё равно умирает, – продолжила упорствовать Ливи. – Навты нам её не отдадут по доброй воле, не захотят создавать прецедент. А я смогу ей помочь, ты бы видел её, она ожила, стоило мне подойти.       – А если это было временное улучшение? – стоял на своём Клод.       Да, они оба упрямы, как стадо ослов, но сестра предлагала неслыханное.       – Пойми, я ведь и о тебе беспокоюсь. Ты потеряла ребёнка, долгожданного, заметь, и поверь, я знаю, что это такое. Но что если дело не в этой пресловутой любви? И кому ты веришь? Какой-то дикарке!       – Наверное, она лучше знает, что нужно её дочери. Клод, мне мерещится её голос. Её смех и плачь… Я сойду с ума, если хотя бы не попытаюсь её спасти.       – А если она умрёт у тебя на руках? Ты уверена, что сможешь пережить потерю ещё одного ребёнка? Ты и так была на грани безумия. Вспомни, тебе пришлось выписывать пилюли из Аль-Сада. Ты заперлась в особняке, никуда не выходила месяцами. Мне с трудом удалось тебя выманить во дворец и хоть как-то привести в чувства постоянной занятостью, лишь бы пережитое не тревожило тебя за ежедневными заботами. А теперь ты собираешься подставить всё Содружество из-за, прости за такие слова, бабского каприза. Мало того, напоминаю, Марка я отправил в экспедицию год назад! Как ты собираешь объяснять наличие у тебя грудного ребёнка, которому едва ли месяц?       Вот здесь он понял, что перегнул палку. Ливи распахнула глаза, в которых сразу же налились слёзы и отнюдь не из-за запаха гари и расплавленного воска. Выражение лица сестры сменилось с глубокой скорби до дикой ярости, и только осознание того, что у стен дворца всегда много лишних ушей и глаз, она не кинулась на него и не попыталась расцарапать лицо. Хотя была близка к этому как никогда.       – Понятно, – наконец-то выдавила она из себя. – Не хочешь помогать – так и скажи, сама справлюсь.       – Ливи, – его окрик остановил княжну в дверях кабинета. – Если для тебя это так важно, хорошо. Я согласен.       Княжна, попирая все требования этикета, кинулась ему на шею обниматься. Такое она себе уже давно не позволяла и не позволила бы никогда, но сейчас особый случай. Она хотела увидеть эту девочку, вырастить, подарить всю любовь, которую не смогла отдать родному ребёнку. И безумие в случае её смерти – не такая уж и большая цена за шанс стать счастливой.       Уговорить кормилицу выйти на рынок за продуктами не составило большого труда – звонкая монета к скромным заработкам творит и не такие чудеса. Оставив детей на соседку по бараку, женщина в условленное время покинула дом. Вот только в дело, как обычно вмешались навты, они, словно почуяли грядущее и крутились в трущобах, будто у себя в портовых складах. Отличить их не составляло труда, традиция моряков покрывать лицо татуировками здесь играла с ними злую шутку. Потому даже если бы они решились переодеться в простых обывателей, вряд ли бы это помогло.       Ливи изъявила желание сама участвовать в операции, поскольку опасалась, если кто другой заберёт девочку, то та поднимет крик и навты мигом сбегутся на него. Да, княжна понимала, что мореходы держатся за традиции и продолжат это делать, даже если приговорят несчастное невинное дитя к смерти. Иначе все видные семьи, чьи дети служат на их кораблях обычными юнгами или матросами, в большинстве своём даже не зная о истинном происхождении, тут же затребуют отпрысков обратно. Княжна не сомневалась, большинство не откажет себе в удовольствии сменить гневное море, полное штормов и ежедневного риска, на сытую жизнь в роскоши.       Отряд Монетной Стражи старательно изображал из себя обывателей, пристально следя за обстановкой. Все они были вооружены и безлико одеты в потрёпанные жизнью куртки и штаны, облезлые шляпы и залатанные ботинки. В трущобах вооружённый человек не казался странным, скорее вызывал желание отойти от него подальше.       Княжна тоже оделась неброско: простое платье, явно стиранное не раз, большая корзинка в руках, чтобы туда уместился младенец. Волосы она просто перехватила куском тонкой верёвки, вот только всё равно она приковывала взгляды рабочих, продавщиц за прилавками и подозрительных личностей. Её прямая осанка явно не соответствовала женщине всю жизнь работавшей в полях, кожа на руках была слишком белая, да ногти имели вполне здоровый цвет, не храня следы многочисленных стирок или работы в земле или фабрике. Не спасал даже накинутый просторный плащ с капюшоном, чистые светлые волосы выбивались из-под него.       Тем не менее, надо следовало пройти в барак как можно быстрее, кормилица не может отойти дольше, чем на час, иначе навты начнут нервничать. Потому плюнув на все меры предосторожности, Ливи решительно направилась к дому. При свете дня тёмный коридор казался ещё загадочнее, а тени насыщеннее, чем в кромешной темноте ночи.       Дверь в комнату тихонько скрипнула, оставшаяся с детьми соседка встрепенулась, но тут же успокоилась, предупреждённая, что за девочкой придут.       – Вы от навтов, да? – спросила женщина, подозрительно оглядывая явно ряженую женщину.       – Да, её могут похитить, нам надо перевезти её в другое место, – подтвердила Ливи.       В своём стремлении всё-таки стать матерью, она не забывала об интересах Содружества и не хотела подставлять Клода. Да, простые навты и их капитаны вряд ли знают её в лицо, вот только адмиралы или хозяин порта Серены, наверняка, её распознают, поскольку несколько раз она с мужем присутствовала на переговорах с грубоватыми и несговорчивыми мореходами.       – Кому может понадобиться похищать слабую малышку? – удивилась та. – Но раз так, то берите её.       – Спасибо.       Ливи поставила корзинку на ссохшийся стол и развернула ткань, в которую обычно заворачивают хлеб, чтобы он не остыл за то время, пока его несут до дома. Девочка тут же озорно замахала руками и засмеялась, когда увидела княжну.       Сердце женщины ускоренно забилось, ей так хотелось просто взять её на руки, прижать к груди и не отпускать, но сейчас она не могла себе этого позволить решив.       Подняв ребёнка, словно хрустального и аккуратно придерживая голову, Ливи уложила его в корзинку и завернула в ткань, извинилась и накрыла лицо. Разыгравшаяся малышка восприняла это как вызов и стала пинаться и стараться ухватить руками или губами кусок свисающей ткани.       – Посмотрите, пожалуйста, никто сюда не идёт? – попросила Ливи, отчаянно пытаясь успокоить разыгравшегося ребёнка.       Соседка кормилицы выглянула в коридор и тихо сказала: «Навты».       У Ливи спёрло дыхание, видимо, эти чёртовы мореходы и, правда, обладали какой-то магией, отличной от магии света телемцев. Ну не могли они просто так понять, что здесь что-то не так! Или колдовство или поистине звериное чутьё. Пытаясь срочно сообразить, что теперь врать женщине, как услышала странные звуки.       Схватив корзинку, она аккуратно выглянула в коридор и увидела в открытую дверь, как происходит самая обычная драка. Видимо, отряд Монетной Стражи решил так отвлечь не в меру ретивых навтов. Что ж, сработало.       – Идите.       – Подождите, там такая свара… Они же малышке повредят.       – И то верно. Идёмте, выйдете через заднюю дверь и так обойдёте дом.       Княжна последовала за женщиной по тёмному коридору, слушая крики людей недовольных дракой у себя под окнами. Оно и понятно, переодетые солдаты и навты от всей души дубасили друг друга. Ливи часто слышала, что Монетная Стража и мореходы, когда напиваются, любят устраивать разборки в таверне. Ни генералы, ни адмиралы с этим ничего поделать не могли и потому махнули рукой, лишь приказав никого не убивать.       – Удачи вам, – сказала женщина, выпуская княжну из задней двери и почему-то запирая её.       Ливи пошла было назад, но наткнулась на стену дома, с другой стороны было тоже самое. Узкий проход пугал, поскольку под ногой прошмыгнула крыса, а в тенях явно прятались нищие. Ей стало страшно, до ужаса страшно, она не знала куда идти, но возвращаться назад бессмысленно, даже если бы эта женщина не заперла дверь.       – Смотрите, какая цыпочка к нам пришла.       Из дверей дома, где красовался белый перечёркнутый карантинный крест, выглянул странный худой тип в поношенной одежде и с самодельным ножом в руках. Из теней маленьких улочек показались бандиты, она быстро окружили её, не давая возможности вырваться.       – Оставьте меня, прошу, – взмолилась она, ощущая лишь ледяную хватку паники, сковывающую движения и голос. – У меня ребёнок.       – Да нахрен нам твой выродок не сдался. Слишком уж не похожа ты на местных, аристократка, небось, – заметил второй мужик, подходя ближе и пытаясь дотронуться до её плеча.       Девочка в корзинке захныкала, будто сама просила не трогать их.       – Давай так, милочка. Ты сейчас задираешь юбку, обслуживаешь всех, и мы тебя отпускаем с миром вместе с соплёй.       – Я прошу вас…       – Чего тебе не понятно? Ноги раздвигай!       В этот момент вспышка света и всполохи теней набросились на них. Ливи успела обернуться и закрыть собой корзинку, сейчас истово молясь Озарённому, лишь бы с девочкой ничего не случилось. Обернувшись, она увидела застывших в неестественных позах бандитов в облаках тумана. Сквозь них к ней подбежал мужчина в походном плаще, схватил за руку и потащил за собой, выкрикнув: «Надолго это их не задержит!»       Княжна успела только перехватить корзинку, чтобы ребёнок не выпал оттуда и подумать, что голос неизвестного ей до ужаса знаком.       Они углубились в темные улочки, на границе слуха она различила крики пришедших в себя грабителей. Мужчина не отпускал, не давая возможности опомниться, и уверенно ведя её сквозь страшные темные переулки, иногда заходя в тупики. Ещё один раз им встретилась небольшая банда оборванцев, однако засветившиеся искры вокруг запястья провожатого мигом умерили их пыл. Сражаться с магом они явно не горели желанием, потому сделали вид, будто никого и не видели.       Так долго она ещё никогда не бегала, бок заболел, горло саднило от частого дыхания. Но мужчина вёл её сквозь трущобы, и наконец-то они вышли на широкую залитую светом улицу. Именно здесь ждал экипаж, должный отвезти княжну и ребёнка во дворец.       – Здесь мы прощаемся, – сказал незнакомец. – Вас отвезут, а мне надо скрыться.       – Петрус, зачем? – она всё-таки узнала голос, как бы он ни пытался отвести взгляд или же постараться сделать голос грубее.       – Вы обознались, – торопливо пробурчал он и рванул обратно в трущобы, поскольку их заметили возница и ожидающие солдаты.       Они тут же подбежали ближе, но священника и след простыл, он растворился в тёмной дымке. Про себя Ливи отметила, что телемцы слишком хорошо знают закоулки Серены, надо бы поделиться этим с Клодом. Не хотелось бы, чтобы потом в нижних районах появились фанатики, подрывающие нейтралитет к Альянсу и Телеме.       – С вами всё в порядке? Где эскорт? – потребовал объяснений телохранитель, которого она наотрез отказалась брать с собой, поскольку и так слишком подозрительно смотрелась и без того.       – Они задержались, едем! – приказала она и тут же запрыгнула в экипаж.       После такого невыносимого забега бок пульсировал болью, а в горле будто встал ком песка, настолько его рвало и саднило. Экипаж тронулся, и Ливи впервые за это время посмотрела на девочку, она спокойно уснула, будто ничего страшного вокруг не происходило. Самое сложное позади, оставалось только дождаться конца срока контракта с навтами, да как-то объяснить наличие зелёного пятна на подбородке девочки. Но это всё – потом, главное, что у неё теперь есть дочь и больше ей ничего не угрожает.       – Смотри, она такая мирная, – заметила Ливи пару часов спустя, когда смогла переодеться, умыться и провести себя в порядок.       За время отсутствия в комнате княжны убрались, поставили колыбель и приготовили всё к приезду маленькой девочки. Кормилицу нашли ещё вчера, только теперь предстояло уволить всех слуг и набрать новых. Ливи де Сарде давно не видели в высшем свете, хотя та успела объявить о своей беременности, но никто не знал о судьбе ребёнка, потому выдать малышку за родную дочь не составит труда, а вот слуги могут проболтаться. Стражники не откроют рта, они наёмники и им нет дела до политики. К тому же они прекрасно понимают, что стоит им начать распускать слухи, как тут же потеряют теплые места во дворце, а тут и кормят лучше и казармы чище. Единственная проблема – сроки, впрочем, это тоже можно объяснить любой чушью. В конце концов, бывали такие «чудеса» в других семьях и ничего.       Клод стоял неподалёку от старой колыбельки, где спала девочка, и задумчиво смотрел на её родимое пятно, присущее некоторым островитянам. Рядом крутился только научившийся ходить Константин, и княжна была очень рада его присутствию. Он всё пытался посмотреть на девочку, но недоставало роста.       – Смотри, – Ливи приподняла племянника и усадила на колени. – Это твоя кузина.       Мальчик чихнул, чем тут же разбудил ребёнка и потянулся к ней. Девочка улыбнулась, увидев новое лицо, и засучила руками. В этот момент прозвучал стук в дверь и послышался голос стражника.       – Господин д'Орсей, госпожа Де Сарде, пришёл отец Петрус.       – И чего этот святоша здесь забыл? – прорычал Клод и направился к выходу, но Ливи перехватила его.       – Подожди, я его звала ещё вчера, хотела обсудить один вопрос, но он не пришёл, сослался на дела. Побудь с детьми, в конце концов, Константину нужно твоё внимание. Он ни в чём не виноват.       Она увидела, как скривился брат и огладил пышные усы.       – Клод, ты нужен ему.       – Ливи, поговорим об этом потом, а сейчас избавься от Петруса как можно скорее, я не хочу, чтобы телемцы хоть о чём-то догадывались.       – Хорошо.       Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Внутренний дворик дворца был открыт небу, здесь не стояло статуй или скамеек, просто небольшая прогулочная зона и доступ свежего воздуха в коридоры и галереи дворца. Раньше тут выращивали цветы и травы, но скоро они начали чахнуть, уже не радуя глаз, потому пару лет назад его заложили плиткой.       Мужчина ходил из стороны в сторону, заведя руки за спину и опустив глаза. Серая риза колыхалась на ветру. Он явно нервничал, поскольку каблуки его сапог звонко стучали по плитке, создавая причудливое эхо. Тем не менее, он поприветствовал княжну подчёркнуто вежливо, ничем не выдавая эмоций, хотя и не смог до конца скрыть свою обеспокоенность.       – Отец Петрус, – официально и очень холодно сказала княжна, успев за время прибытия успокоиться и нацепить на лицо высокомерную маску. – Вы пришли очень не вовремя. Если хотите поговорить, то подайте прошение секретарю об официальной аудиенции. Потому будьте любезны…       – Арелвин умерла, – на выдохе ответил он, не решаясь поднять глаз.       Ливи застыла на месте, ведь она так хотела сказать, что с малышкой всё хорошо, она в безопасности. Княжна быстро справилась со смятением, всё-таки в коридорах стояла охрана и всё ещё сновали слуги, нечего им показывать эмоций.       – Когда это случилось?       – Полчаса тому, от сырости и холода несколько дней назад у неё началось воспаление. Сегодня организм не выдержал.       – Она успела дать ей имя?       Княжне хотелось сделать для этой девушки хоть что-то, и решила назвать девочку так, как того пожелала её родная мать. Теперь это – всё, что она могла для неё сделать.       – Нет, она сказала, что по их традиции, его нашептала бы сама земля, но ей хотелось назвать девочку именем цветка. И ещё, – он достал из кармана брюк каменный круг, где были вырезаны спирали и круги.       Ливи рассматривала эти рисунки, пытаясь понять, что они означают и уловила себя на мысли, что в хаотичном переплетении узоров есть гармония, красота и изящество. Очень тонкая работа, такой она ещё не видела, тем более на куске камня.       – Это подарил ей её… суженый, наверное… Они пользовались несколько иными определениями брака и совместной жизни, нежели мы, – пояснил Петрус. – Он сделал эту вещь в тот день, когда они обручились. Арелвин хотела отдать его дочери.       – Почему его не отобрали? – удивилась Ливи, ведь охрана, да и навты отбирали всё ценное у пленников.       – По нашим меркам это – всего лишь кусок расписного камня, он не представляет ценности. Потому, видимо, его и решили оставить.       – Имя цветка? Хорошо, спасибо вам, отец Петрус. А сейчас прошу удалиться, у меня важное дело.       – Не стану мешать, госпожа.       Священник поклонился и ушёл со двора, стражники проводили его долгим взглядом. А Ливи всё стояла и смотрела на вещицу в руках и решила сохранить её. У девочки и так будут большие проблемы при дворе князя из-за странного зелёного пятна на лице. Пусть лучше она подрастёт и тогда княжна всё расскажет, а пока следовало заняться её воспитанием.