Танец плетей

Удары кнута хлёстко раздавались в холодной, сырой тишине. Мужчина стоял лицом к стене, и его руки сковали над головой. Короткая цепь соединяла его кандалы с массивным кольцом, вбитым в замшелый кирпич. Кнут жёстко ложился на обнаженную спину, оставляя рубец за рубцом. Кровь ручейками стекала по коже, загорелой и слишком холёной для пленного. Потому что он — не в плену. Он не кричал, хоть его и трясло. Он вздрагивал при каждом ударе и шипел от удовольствия сквозь крепко сжатые зубы. А иногда и смеялся, порождая бесноватое эхо под низким, протекающим потолком. Лиза боялась его до дрожи и воплей. Всё её существо рвалось прочь отсюда, к осклизлой и стоптанной лестнице. Бросить чудовище вот так вот, закованным, и со всех ног бежать к тёплой ночи и звёздам. Она выдыхалась, раз за разом взмахивая кнутом, слишком тяжёлым для её тонких рук и тщедушного тела. Уже ломило каждую косточку, но он продолжал хохотать. Кошмарный безумец, он выгибался навстречу кнуту и наслаждался болью, как лаской. Забить бы проклятую тварь до смерти и — снова бежать. А куда? Да куда угодно, лишь бы подальше, лишь бы не видеть, лишь бы не слышать. Хохот чудовища перешёл в надрывный фальцет и оборвался. Тишина оглушила и разбилась свистом кнута. Лиза замахнулась из последних сил. Цепь лязгнула… Внезапно он перехватил хвост кнута и, дёрнув, резко притянул Лизу к себе. Она вскрикнула, выпустив полированную рукоять и, не удержав равновесие, свалилась на него и оказалась в удушающе крепких объятиях. Она дрожала, цепляясь уставшими пальцами за его крепкую шею и отводила глаза. Не дай бог встретиться взглядами, ведь перед ней — сам дьявол, не иначе. У него есть ключи от цепей, он способен освободиться, как Гарри Гудини. Он шептал, приблизившись к самому её уху, но так хрипло, что Лиза не различала слова. Его дыхание сжигало дотла, а под пальцами Лиза чувствовала подсыхающую липкую кровь. Запах одеколона и крепкого табака кружил голову, и несчастная Лиза почти что, сомлела. Вот бы растаять, как несчастный огарок на табурете в углу, и стечь каплями раскалённого воска. Его пальцы впивались в её тощую спину и талию, почти разрывали старое платье. Пятясь, Лиза наступила на кнут, валявшийся у неё под ногами. И упёрлась лопатками в стену. Всё, дальше — некуда. Она здесь — в смертельной ловушке. Захлёбываясь собственным больным дыханием, он целовал её шею всё ниже. Лиза старалась не всхлипывать, хотя из горла рвался вовсе не плач. Она так же больна, как и он, она так же безумна. Лиза таяла в объятиях дьявола — и сама не заметила, как её ужас превратился во что-то другое. Она боялась дни напролёт, но день за днём ждала ночи, когда его обуяет безумие. С шеи он опустился к ключицам, но рвать ворот платья не стал. Он отстранился и замер, глядя в упор. Его белые волосы падали на высокий лоб и впалые щёки. Лиза знала, что он улыбается, и знала, что у него ямочки на щеках. Но не смела взглянуть. Жёсткие пальцы, покрытые мозолями от оружия, властно подняли её лицо. Ей некуда деться, затылок Лизы упёрся в шершавую кладку, и неприятно холодные капли с неё катились за шиворот. Лиза не выдержала и зажмурилась, когда его пересохшие губы коснулись её, приоткрытых, дрожащих. Легко, мимолётно — и снова он отстранился, оставив приторный вкус немецких шоколадных конфет. Лиза с трудом удержалась, чтобы его не слизать. К шоколаду её тянуло так же болезненно, как и к нему. Он выжидал, и его взгляд прожигал Лизу насквозь. Только бы не встретиться с ним. Лиза опускала глаза и видела кровавые брызги и шрамы на его плечах и груди. Только бы отпустил. Только бы… Лиза никуда не уйдёт, и он знал, что она тоже ждёт. Знал, что жаждет уйти, что косится на лестницу у него за спиной. Дверь не заперта. Лиза чувствовала сквозняк и свежесть летней ночи. Или ей казалось, что чувствует. Хочет, чтобы тут пахло акацией, а не кровью и смертью. И чтобы в дальнем углу не валялся разломанный стул, на котором сегодня умер солдатик. Почти что, мальчишка — его звали Евсей, и Лиза втайне от дьявола проносила ему в камеру остатки еды. Днём дьявол сломал ему шею, единственным ударом кнута. Того самого. Он отпустил Лизу и шагнул назад. Свобода закружила ей голову. Он выпрямился, глядя на лестницу. Сверху на выщербленные ступени сочился неверный и бледный свет. Там, на свободе, светит луна. Он отпускал её, но Лиза не сдвинулась с места. Она всё вжималась в проклятую стену — нет, стена не холодная, она раскалена, как в доменной печи. Он повернулся, и дыхание Лизы перехватило. Он глядел прямо в душу — глаза тускло поблескивали в полумраке, но Лиза ощущала в них адский огонь. Она уже не могла отвернуться — и сгорала, в пепел, в золу. Лиза не сопротивлялась, отдаваясь его объятиям, принимала его поцелуи, вздрагивая от непозволительно смелых прикосновений. Никто никогда не увидит и не узнает, что она осмелилась отвечать. Осмелилась на нездоровое наслаждение и осмелилась желать недопустимого для комсомолки. Пальцы дьявола прошлись по её хилой шее — электрическими разрядами по выпирающим позвонкам. Мелкая пуговка перестала держать старое платье. Он расстегнул её, а может быть, оторвал — всё равно, что теперь значит какая-то пуговка? Ветхий от времени крепдешин пополз по дрожащим плечам, обнажая ключицы и спину. Кожа Лизы покрывалась мурашками. Он прикасался, проводил ногтями по рёбрам, но не смел сделать больно. Лиза рвано дышала, ловя лишнюю толику воздуха. Огарок чадил, но дым уже не казался удушливым. Она бы повесилась, как другие. Просто сарай, просто верёвка — и прыжок в бесконечность. Вот оно, долгожданное освобождение, но Лиза желала остаться в плену. И пустила бы себе пулю за то, что позволила ему спустить крепдешин ещё ниже, ласкать грудь и встать на колени, прижиматься лицом к её худому бедру. Прикосновение губ — больнее удара кнута. Да лучше б он её высек, до полусмерти — превратил бы кожу и мышцы в кровавую кашу. Крепдешин скользнул по острым коленям и лёг к босым замёрзшим ногам. Она беззащитна — так же, как он. Лиза хотела бы спрятаться, но тело предательски выдавало, что ей нужно вовсе не это. Он всё знал, а Лиза до скрежета сжимала зубы, чтобы не закричать, зарывшись пальцами в растрёпанные густые волосы. Пуля, петля — всё лучше, чем позволить прикасаться к себе так, как прикасается он. Пуля, петля… Тело свело сладостной судорогой, жар нестерпимо хлынул в лицо. Лиза не замечала, как рвёт его волосы. Он неожиданно отстранился и поднялся во весть рост. Он выше на целую голову, он глядел сверху вниз на неё, взмокшую и дрожащую, сжавшуюся у стены. Лизе не хватало сырого, пронизанного свечным чадом, воздуха. Не хватало пространства, ничего не хватало. Он знал и об этом и всё глядел и глядел. А Лиза желала совсем не петли и не пули. Она умоляла… Нет, она рвалась прочь — от собственной совести. Но весь её вид — умолял. Он сделал порывистый шаг, и она подчинилась, приняв его с задавленным стоном. Никто никогда не узнает, что Лизе нравился вкус его крови — ведь таким всегда был вкус его поцелуев. Она подавалась навстречу, и с каждым движением теряла рассудок. Царапала избитую спину и вздрагивала от прикосновения горячих ладоней. Лиза ловила его губы, которые сама случайно разбила ударом кнута, и сама же без стыда старалась углубить поцелуй. В эти ночи он переставал быть врагом — кому нужен враг, когда наслаждение захлёстывает с головой и сжигает, расходясь по телу волнами адского пламени. Лиза не слышала, как кричит — для неё существовала лишь его дрожь и жар, выжигающий душу. Она давно уже пепел. Нет, Лиза — металл, расплавленный в адском огне. Она течёт, искрится, расслабляясь и обмякая у него на руках. Он поднял её над полом — легко, словно бумажную — и держал, неподвижно стоя в темноте. Лиза прильнула к нему, ловя рваное дыхание и бешеное биение сердца. Она будто бы в пустоте, и там, за пределами темноты нет ничего. Они остались только вдвоём. В целом мире, где больше нет чужой крови. Лиза осталась одна. Он оделся и молча ушёл, забрав кнут с собой. Крепдешин прилип к взмокшей коже, а свежий ветерок, льющийся с улицы, прохватывал, точно северный вихрь. Он оставил открытую дверь. Так было всегда, в каждую из безумных ночей. Он отпускал её. Лиза знала, что на часах нет солдат — просто потому что никто не должен видеть их вместе. Она сделала шаг и поставила на ступеньку ослабшую ногу. Её била мелкая дрожь, а в душе всё стояло вверх дном. Она может сбежать. Но она останется здесь, стирать немецкие формы и всякий раз наслаждаться запахом крепкого табака и одеколона, когда среди них попадётся его мундир. Она будет молчаливой, незаметной и безразличной — с безумной жаждой дожидаться, когда его снова охватит безумие.