No worries

Шкатулка приятно оттягивает руки с сомкнутыми на крышке холодными пальцами. Хуа Бинань не взволнован: он проскальзывает в спальню Главы Цзян уверенно и бесшумно, как делал много раз до этого. Черная тень в черных одеждах под покровом черной ночи. Однако ничто не укроется от цепкого взгляда двух темных насмешливых глаз, поймавших малейшее постороннее движение. Хуа Бинань знает, чувствует, что до сих пор посторонний — в этой роскошной комнате, в самом влиятельном ордене, в жизни его Главы. До сих пор — посторонний. Но сейчас об этом легко забыть, когда Цзян Си глядит из-под полуопущенных ресниц и даже не думает сменить расслабленную позу; все так же полулежит на постели, облаченный в один лишь слой изумрудно-зеленых одежд, готовых вот-вот приоткрыть нефритово-белое плечо. Хуа Бинань не взволнован: он совершает поклон, грациозно согнувшись на несколько мгновений и прижав шкатулку к груди. Цзян Си плавно поднимает руку (широкий рукав соскальзывает, обнажив запястье; Бинань не смотрит) и указывает кистью прямо перед собой: — Покажи мне, что это. Приказ отдан мягко, но вкрадчиво блеснувшая в нем сталь отдается сладостным жаром под ребрами — приходится сделать лишний прерывистый вдох, прежде чем ответить. — Это подарок для Главы Цзян. Цзян Си выгибает бровь, не выглядя особенно заинтересованным. — От кого? — От меня. Хуа Бинань делает шаг, подплывает ближе к постели — но не торопится нырнуть в знакомые каждой своей складкой простыни; сейчас он лишь застывает подле изголовья и послушно вкладывает шкатулку в требовательно протянутые руки. Те утекают без промедления с обретенной ношей. — Ты никогда ранее не дарил мне подарков, — замечает Цзян Си, и столь редкое удивление в его тоне ласкает слух. Хуа Бинань позволяет себе улыбку, и та, не скрытая сегодня вуалью, слышна в его тоне: — Сегодня особый день. Руки Главы замирают над шкатулкой, будто окаменев. Хуа Бинань не взволнован, но зачем-то считает удары сердца до того, как эти руки вновь начнут с любопытством кружить над подарком. Ему кажется, что он слышит, как Цзян Си затаил дыхание, тщательно подбирая слова. Которые так и не разбивают повисшую в спальне тишину. Вместо них с таинственным щелчком открывается шкатулка. Белоснежные изящные руки на темном дереве — слишком красиво; Хуа Бинань даже выдыхает свистяще сквозь зубы, и Цзян Си усмехается уголком губ снисходительно, уловив его немой комплимент. А затем резко выдыхает сам, распахнув глаза. На черном бархате поблескивают несколько флаконов самой искусной работы, какую только смогли предложить лучшие мастера в Гуюэе. Каждый сосуд плотно закупорен узорчатой пробкой — на них расцветают поллии и танцуют фениксы. За тонким, но прочным стеклом сверкают кристаллы, переливаются капли крови, мерцают порошки, сворачиваются мелкими жгутами травы. Огромное количество редчайших лекарственных ингредиентов. — Откуда... — Цзян Си пораженно умолкает, а затем хмурится, что-то заметив. Хуа Бинань улыбается вновь, с оттенком восхищения, стоит внимательному Главе подцепить потайной крючок и распознать двойное дно. Этот ряд флаконов наполнен жидкостью, отличимой друг от друга и по густоте, и по цвету, и по маленьким запискам, приложенным к сосудам. Яды. Лучшие яды, созданные мастером Ханьлинь, безобидно прячутся в прозрачных флаконах, готовые как нести смерть, так и в малых дозах спасать жизни — на усмотрение нового владельца, изучившего страстно-увлеченным взглядом каждый из них. — Подойди. Хуа Бинань не взволнован, но подается ближе с излишней торопливостью. Руки Цзян Си холодны, но обжигают пылкостью объятий даже через одежду. Хуа Бинаню дозволяется обвить шею Главы в ответ, и он пользуется этим с досадной жадностью, прильнув вплотную гибко и горячо. — Я благодарен тебе, Бинань, — шипящий шепот опаляет мочку уха, и Хуа Бинаню нравится тщеславно понимать, что немногие слышали столько тепла в личном обращении от Главы. В этом «благодарен» прячется недоумевающая ласковость, будто уязвимое место в змеиной чешуе. Цисицзе, и в этом Хуа Бинань уверен, никогда не был этим уязвимым местом, и он осмеливается предположить, что стал им сам — пускай и на одну лишь ночь, окрашенную бессмысленным для них обоих праздником. Бессмысленным, поскольку не в характере кого-то из них говорить о чувствах. Бессмысленным, поскольку ни один из ядов мастера Ханьлинь не отравит так эффективно, как делают это губы Главы Цзян. Хуа Бинань ловит поцелуй с упоением, за которое в глубине души себя презирает, но горечь разливается по венам и растворяется в бурлящей от страсти крови. Глава Цзян отстраняется первым и с усмешкой прикладывает палец, запечатывая разомкнутые губы. Хуа Бинань щурится в ответ на намек, но манеры уступают наглости — и Цзян Си блаженно прикрывает глаза, когда касания губ осыпают его ладонь. Равнодушие на его лице тает, будто лед. Однако он все же останавливает Хуа Бинаня легким постукиванием по щеке и свободной ладонью подхватывает мундштук, за ним — второй. — Я отметил в твоем подарке некую курительную смесь, — конец мундштука приподнимает голову Хуа Бинаня за подбородок. Он коротко вздрагивает и в упор смотрит в глаза Цзян Си — те будто бы иронично посмеиваются над ним. Он бы и сам посмеялся, вот только смеяться не хочется; хочется вновь притянуть к себе и целовать до исступления, чтобы забыть, обо всем забыть, и не думать о... Второй мундштук перекатывается из руки Главы в его руку; сам Глава откидывается на подушку и, выцепив один флакон с тертыми кореньями, покачивает им из стороны в сторону. — Присоединяйся. Если ты решил меня отравить, то тебя постигнет та же участь. Хуа Бинань смеется, и Цзян Си ухмыляется, подзывая его мундштуком ближе — мундштуком и горящим взором, будто мнимая опасность будит в нем нездоровый азарт. Мнимая — потому что, реши Хуа Бинань отравить Главу Цзян, точно не попался бы так глупо. И они оба об этом прекрасно знают. Хуа Бинань не взволнован. Он укладывается рядом с Цзян Си, откидывает голову ему на плечо и без колебаний протягивает мундштук, чувствуя нежную, но сильную руку в своих волосах. Никаких волнений — хотя бы на эту ночь.