Нарисованная жизнь

Так было каждое утро: она лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в звуки вокруг, вбирая их в себя, привыкая, возвращаясь к реальности. Звуки давали Ракель подсказки. Звуки колоколов, отдалённое тихое пение монахов — монастырь в пригороде Флоренции. Не шумит океан, не шелестит ветер в пальмовых листьях. Детский плач, лепетание, неровный топот маленьких ножек — Моника и Денвер взяли с собой Цинциннатти, не решившись оставить его в… где там было их убежище? Детский голосок всякий раз возвращал Ракель мыслями к Паоле; каждое её утро начиналось с мучительных сомнений в правильности её поступка. Должна ли она была взять дочь с собой, чтобы потом оставить её на попечении монахов, как собирались сделать Денвер с Моникой? Не совершила ли она ошибки, непоправимой ошибки, оставив её с больной матерью на острове, где у них не было ни друзей, ни близких? Должна ли она была остаться с Паолой, не предала ли она дочь, предпочтя ей своего возлюбленного-преступника? В конце концов, утешала она себя, денег Серхио и его связей в преступном мире хватит, чтобы её мать и Паола жили безбедно и спокойно, если дело провалится, и с ней что-то случится. Господи, и так думала она, бывший инспектор Ракель Мурильо, когда-то воплощённый закон! Серхио никогда, ни мгновения не настаивал на том, чтобы Ракель сопровождала его в этом. Казалось, он даже был против того, чтобы она подвергала себя такому риску и ввязывалась во всё это. Но Ракель ни мгновения не сомневалась. Неизвестность хуже смерти, и Ракель понимала, что она, знавшая эту кухню изнутри, просто с ума сойдёт, домысливая и представляя себе всё самое худшее. Кроме того, она почти наверняка могла быть полезной как никто другой в банде: все они — кроме Моники, конечно — были первоклассными преступниками, но только она была когда-то по другую сторону баррикад, а значит и знала, как станут мыслить и действовать её бывшие коллеги. Именно по этой причине она прекрасно понимала, почему именно Рио стал мишенью полиции в этот раз. Мальчишка, душа компании, лёгкая добыча; когда Профессор водил за нос её саму, она так же хотела использовать именно Аннибаля Кортеса как «крота» и лазутчика в рядах банды. Но методы у Ракель Мурильо были иные. Во все времена. И принципы у неё были, и табу, что-то, к чему бы она не прибегла ни при каких обстоятельствах. Шантаж, подкуп, уговоры — да, тысячу раз да, но ни она, ни кто-либо под её руководством ни за что не опустился бы до пыток и чего-то в этом роде. Но в железных цепких лапах людей, решивших во что бы то ни стало поймать Профессора и его банду, Рио предстояло, похоже, пережить все эти ужасы. И наравне с остальными Ракель собиралась остановить этот кошмар и вернуть Рио к тем, кто его любил. Возможно, ей и самой предстояло ещё полюбить его — как она начала потихоньку проникаться симпатией ко всем этим людям, волею судьбы пригревшимся под крылом у Серхио. В сущности, её жизнь в монастыре была не такой уж плохой, если ей удавалось совладать с некоторыми проблемами и собственной совестью. Просто это было утро — в очередной раз. Ей просто нужно было пережить его — в очередной раз. Потом станет легче. Должно стать. — О чём думаешь? — Услышала Ракель и поспешила придать своему лицу самое безмятежное выражение из возможных. Но, повернувшись и посмотрев на Серхио, она тотчас поняла, что её попытки не увенчались успехом: он напряжённо, не мигая, смотрел на неё, и лоб его пересекла глубокая складка. Должно быть, в тысячный раз подумала она, именно так выглядел он во время очередной их телефонной баталии во времена ограбления, когда ему приходилось предугадывать каждый её ход, читать её эмоции и дальнейшие планы по колебаниям голоса. Что ж, Серхио в этом неплохо преуспел, иначе не лежали бы они сейчас в одной постели. Он был невероятно проницательным — насколько проницательным вообще может быть человек. Его ум постоянно работал, и работал отлично, как самые точные в мире часы. Иногда Ракель доводилось об этом забывать — и нередко в последнее время, ведь Серхио был любящим, чутким и невероятно человечным. Этот человек не мог безжалостно манипулировать её жизнью, не мог подчинить себе её волю. Тогда Ракель приходилось напоминать себе, кого она выбрала себе в спутники жизни — и всё равно она не переставала его любить, даже вспомнив. А он любил её, хоть это и противоречило, как оказалось, всем его прежним приоритетам и установкам. Так что, конечно, Серхио не мог не пытаться разгадать, что происходило в её голове. Потянувшись к тумбочке, он взял очки и надел их, поправив привычным чуть неловким движением. Потом потянулся к её руке, лежащей поверх одеяла, погладил одним пальцем запястье, большой палец. Ракель выдохнула. Пора было вспомнить о доверии, ведь, несмотря ни на что, преступник, которого она так и не сумела поймать, стал самым надёжным, что было в её жизни когда-либо. И она должна была отплатить ему тем же: не было смысла притворяться, что всё хорошо, чтобы из-за её тоски по дочери вдруг всё пошло прахом прямо посреди его второго ограбления. — Я думаю о Паоле. И о Цинциннати — постоянно. Он нахмурился. — О Цинциннати? — переспросил непонимающе. Ракель перевернулась на бок, подперев рукой голову, и кивнула, глядя на Серхио сверху вниз. — Я вижу его каждый день и страшно завидую Монике и думаю: у нас ведь впереди несколько месяцев, почему я не взяла Паолу с собой, чтобы быть с нею рядом всё это время? Неужели я люблю свою дочь меньше? Или у бывшей служащей банка больше храбрости, чем у бывшего инспектора полиции? На несколько мгновений между ними повисла тишина, а потом Серхио тихонько рассмеялся. Ракель была ошеломлена. Но, когда он замолчал, лицо его приобрело задумчивое и решительное выражение. — Нет больше служащей банка и инспектора полиции — есть только Стокгольм и Лиссабон, — строгим тоном учителя напомнил он ей. — Что касается храбрости, то дело здесь вовсе не в ней. У Моники, — как и почти все в банде, Серхио всё ещё называл их бывшую заложницу её настоящим именем, а не псевдонимом, — а у Денвера — тем более, нет никого, кому бы они могли отдать ребёнка, не раскрыв своих личностей и своего местонахождения. Сделать это значит отдать себя в руки полиции и никогда не увидеть ребёнка снова, ты же сама понимаешь. Не в корзине же она, в самом деле, его к порогу подбросит! — При этих словах Ракель невольно улыбнулась. — А у тебя есть мать, и мы должны благодарить бога за то, что она ещё может присмотреть за Паолой. — У Моники есть мать и брат, — возразила она. — Я знаю это, они оба приходили в палатку, когда думали, что она погибла. Он только пожал плечами. Похоже, он не слишком-то верил в нерушимость семейных уз, когда один из членов семьи вдруг переступал черту закона. — В лучшем случае они думают, что Моника всё ещё в плену — тогда она, конечно, будет вынуждена остаться с ними, чтобы не потерять Цинциннати. Но, насколько я понимаю, она совсем не собирается оставлять Денвера, а значит ей дорога только в тюрьму. — Сложно представить, чтобы её родня отправила её за решётку. — Ракель действительно едва ли смогла бы понять такое. Она всегда… ну, до определённых пределов… была более чем законопослушной, но даже ей бы не пришло в голову сдать полиции кого-то близкого. Память тотчас же услужливо подсунула ей воспоминания о том, как она изо всех сил пыталась поймать Серхио, как её действиями руководили не холодный разум и чувство долга, а яростное желание отомстить ему за обман… Одно только оно… Впрочем, она тогда была не инспектором полиции, а всего только обманутой и разочарованной в мужчине женщиной, разве что с жетоном и пистолетом. — Мне тоже. Ракель подняла брови. — Ты выдал мне собственного брата. Серхио только улыбнулся и покачал головой. Иногда Ракель попросту не понимала, почему все эти люди, некоторые из которых были настоящими головорезами, а некоторые — просто закоренелыми преступниками, пошли за тихим и вежливым человеком и тогда, и сейчас. Но не в такие моменты. Несмотря на полосатую пижаму и взъерошенные волосы у Серхио был сейчас вид человека, который держал в своих руках весь мир, а судьба каждого была прослежена в его голове от начала и до конца. — Я знал, что для Берлина всё кончится не так плохо… — Он на мгновение помрачнел. — Даже несмотря на пуговицу ограбление должно было кончиться для него куда лучше, чем окончилось. Он замолчал, на несколько мгновений замкнувшись в собственных воспоминаниях. Всего однажды Ракель видела Берлина — этого элегантного, но наводящего на заложников и особенно заложниц леденящий ужас социопата; единственной эмоцией, которую она испытывала рядом с ним, было желание поскорее заключить его в камеру и не дать ему оттуда выбраться, никогда. Но Серхио, похоже, искренне любил своего брата и сейчас, два года спустя, всё ещё искренне горевал о нём. Ракель протянула руку и коснулась лба Серхио, волос невесомым успокаивающим движением. Он слабо улыбнулся, словно благодаря ей его тоска отступила. — Я всегда знал, как жили члены банды до того, как я собрал их вместе. Но иногда я пытался представить, какой же была жизнь Моники до ограбления, если в конечном итоге она выбрала жизнь в бегах с грабителем. Тут улыбнулась Ракель. — Не слишком сладкой, я полагаю. Уж поверь, я могу об этом кое-что рассказать — я ведь тоже выбрала жизнь в бегах с самым разыскиваемым человеком в Испании. Серхио поймал её руку и прижал к своим губам. От этого прикосновения по коже Ракель побежали мурашки. — И ещё, Ракель, подумай вот о чём: ни одному ребёнку ещё не пошла на пользу жизнь взаперти с бандой грабителей. Он сказал это так, что Ракель и сама расхохоталась. Его слова стали утешающим бальзамом для её сердца, и, хоть тоска всё ещё не улеглась окончательно — и едва ли это вообще возможно, но её разум постепенно стал соглашаться с доводами Серхио, и она переставала винить себя. В такие моменты она понимала, как Серхио удалось подчинить себе и провести почти в целости и сохранности сквозь опаснейшее ограбление таких разных людей. Какое-то время они лежали молча. Ракель знала, что Серхио и сам скучает по Паоле, которую успел полюбить — и Паола, подозрительный и осторожный ребёнок, выросший внутри конфликта родителей, неожиданно ответила Серхио самой горячей взаимностью. Но сейчас Серхио говорил так, словно не было ничего необычного в том, что она бросила дочь на живущую в своём собственном мирке мать и отправилась на ограбление. Словно она всё сделала правильно, и ей вовсе не за что было себя укорять. — Поэтому, Ракель, я не слишком-то хотел, чтобы ты участвовала в ограблении. — Что?! — Она резко повернулась и посмотрела на него с удивлением. Серхио сел в постели, снял очки и, потупившись, протёр их краем простыни. Он делал это медленно, осторожно и так вдумчиво, словно от чистоты стёкол зависела его жизнь. Но Ракель уже успела выучить, что за этим безобидным занятием у Серхио обычно скрывается неподдельное волнение. — Ты хотел, чтобы я осталась на острове?! — Он снова не ответил, и тогда Ракель сердито и требовательно потрепала его за рукав: — Серхио! — Д-да. Ради твоей безопасности, ради Паолы, чёрт возьми, ради всех нас! - Ради всех нас?! — не веря своим ушам, повторила она. Сердце похолодело. Казалось бы, они сотню раз обсудили всё, и никогда у него не было сомнений. А теперь, когда назад дороги не было… — Это потому, что я была инспектором?! Потому, что гонялась за вами?! Ты думаешь, что у меня не хватит духу, или что я предам, сдам вас полиции?! Или они думают? Кто? Палермо? Токио? Она тоже села, наклонилась к Серхио; она была в такой ярости, что, казалось, готова была его ударить, а потом соскочить с кровати, схватить свой чемодан и отправиться на первом же самолёте к дочери, наплевав на полицию, Интерпол и всех остальных. И в последний миг Серхио схватил её за запястья, крепко прижал их к укрытым одеялом бёдрам Ракель. — Тише! Тише. Ничего такого не думаю ни я, ни они… а если они думают, то я ни о чём таком не знаю. Но посуди сама: прошлое ограбление я обдумывал десять лет, и оно должно было быть идеальным. Самым идеальным ограблением в истории человечества. А чем всё закончилось? Я потерял брата, Москва и Осло погибли, одна из заложниц ушла с нами, и это если не говорить о тебе, мне и моих чувствах к тебе! Ракель, мне казалось, что я предусмотрел всё… всё, что только может случиться, любую реакцию полиции, властей, людей; любую ошибку и неудачу. Я забыл только об одном: о чувствах. О том, что мне предстоит работать не с роботами, а с живыми людьми, которые любят, ненавидят, завидуют, боятся, ошибаются. Но если я и думал о том, что мне придётся столкнуться и вступить в борьбу с чувствами, то только с чьими-то, с чужими страстями, но никак не со своими. И теперь подумай вот, о чём: когда-то я даже не собирался знать имён тех, с кем должен был работать; сейчас я организую ограбление специально для того, чтобы вытащить Рио из той задницы, в которую он умудрился угодить. У меня больше нет того хладнокровия, и я не смогу пожертвовать никем… А ты, Ракель, моё слабое место. Если кто-то приставит пистолет к твоей голове, я сдам всю банду, даже не задумываясь. Она замотала головой. Всё, что он сказал, было равносильно сотне признаний в любви. Но Серхио также обнажил перед ней свою душу, поделился с ней тем, как трудно было ему привыкать к тому, что он больше не один. Когда-то его семьёй был один Берлин, да и отношения между братьями оставляли желать лучшего; теперь Берлина не было, но у Серхио были все они. И он полюбил их, полюбил всех до единого, даже этого заносчивого засранца Палермо, даже истеричную Токио… Он полюбил, но, похоже, он оказался к этому не готов. Из всех жизненных неожиданностей он оказался не готов только к одной. — Нет, — тихо сказала она, — не сдашь, не предашь. Я тебе этого не позволю. Просто ты должен придумать выход даже на тот случай, если к моей голове приставят пистолет. Даже на тот случай, если это случится с твоей головой. — Он улыбнулся её словам. — И я знаю, что ты придумаешь. — Приятно осознавать, что ты всё ещё веришь в меня. После того, как я так крупно облажался, влюбившись в инспектора, который пытался выкурить мою команду из банка… — Он потупил взгляд, но улыбался. Ракель рассмеялась. Похоже, если в чём-то и можно было быть уверенным в готовящемся ограблении, так это в том, что эта ошибка Серхио не повторится. — Что ж, мне придётся внимательно присматривать за тобой. И вообще, может, новым инспектором будет мужчина. — Мысль об Анхеле несколько омрачила ей настроение, и Ракель поспешила отмахнуться от неё. — Вряд ли власти забыли, что предыдущий инспектор, глупая влюбчивая женщина, бросила всё, не доведя дела до конца, провалила расследование, а потом уехала с главарём банды на край света. Такое… сложно забыть, знаешь ли. Серхио покачал головой, поцеловал её в щёку и выбрался из-под одеяла. Его шаги замерли в дальнем конце коридора, где находилась ванная, а это значило, что у неё есть ещё пятнадцать минут, чтобы поваляться в постели. Трудно было найти более педантичного и более предсказуемого в быту человека, чем Серхио Маркина: Ракель с точностью до секунды знала, сколько он чистит зубы, полощет рот, принимает душ. Эти простые повседневные ритуалы были важны для него, словно делали его жизнь законченной и правильной. Хоть в чём-то. И так же Ракель знала — успела выучить за это короткое время среди них, — что банда Профессора, подобно школьникам, ни за что не встанет раньше него. И действительно, когда они с Серхио покинули комнату и вышли на террасу, оказалось, что только женщины были способны подняться в такую рань. Погода стояла безоблачная, хоть и несколько прохладная, и это позволяло им есть и проводить свои собрания за большим столом на террасе монастыря, в маленьком патио, в котором близость монахов угадывалась лишь по отголоскам псалмов и органной музыки. Моника и Найроби кружили вокруг стола, расставляя тарелки, раскладывая приборы. Токио была с ними, рассеянно развлекала Цинциннатти, всё норовившего выскочить из своего высокого стульчика для кормления. Ракель поздоровалась с ними всеми, решив, что проигнорирует — пока что — хмурый взгляд Токио. Она подошла к Цинциннатти, провела рукой по светлым тонким волосикам, нежной щеке — малыш извернулся и потянулся к кулону, висевшему у неё на шее. Она осторожно отвела маленькую, но цепкую ручку. — Э, нет, приятель, этого ты не получишь. Он был готов разреветься тут же, но Токио отвлекла его, состроив рожицу. Найроби, наблюдавшая за ними, усмехнулась. — Погляди, Стокгольм, весь в отца. Ещё немного — и мы сможем показать ему несколько воровских приёмов, задатки у него явно есть. Моника посмотрела на сына поверх блюда, которое держала в руках. — Надеюсь, ты ошибаешься. Доброе утро, Профессор, — поздоровалась она, уступая место Серхио, подошедшему к столу. Моника перед профессором робела. Это умиляло и смешило Ракель: девушка, которая сама попросила грабителя прострелить ей ногу, чтобы инсценировать убийство, а потом осмелилась сбежать с этим самым бандитом, буквально теряла дар речи перед самым вежливым и обходительным человеком из всех, кого Ракель знала. Обычно Моника так и жалась к Денверу, словно с ним одним чувствовала себя в безопасности, но сейчас, похоже, ни Найроби, ни Токио не внушали ей такой уверенности, поэтому она просто выпрямила спину и затаила дыхание. Ракель едва не рассмеялась, видя, как старательно Моника пытается придать своему открытому личику безмятежное выражение. Впрочем, не слишком успешно. Что ж, несмотря на утренние слова Серхио, Ракель было приятно увидеть, что был здесь кто-то ещё, кто ощущал себя несколько не в своей тарелке за этим столом. — А где все? — Он обвёл взглядом пустующие места за столом. Найроби подняла взгляд от тоста, который старательно намазывала маслом, и с удивлением посмотрела на Серхио. — Такая рань, Профессор! У парней, должно быть, головы всё ещё трещат, да и похмелье — немилосердная штука. Куда спешить? — Она сделала неопределённое движение пальцами, и её многочисленные кольца засверкали на солнце, и с явным удовольствием откусила кусочек тоста и принялась жевать. О, Найроби знала, о чём говорила: вчерашнее представление новых членов команды быстро переросло в тризну по Берлину, Москве и Осло, а затем — в грандиозную попойку. Они с Серхио покинули патио довольно рано — под улюлюканье и скабрезные шуточки Палермо и Денвера, — но остальные продолжали веселиться и далеко за полночь. Не удивительно, что большинство не смогло встать так рано и присоединиться к ним за столом. Но Серхио явно был не из тех, кто считал слишком большое количество выпитого алкоголя достойным оправданием хоть для чего-нибудь. Он поправил очки своим привычным немного суетливым жестом, с осуждением воззрился на Найроби и заговорил тоном школьного учителя: — Это не каникулы, Найроби! Не понимаю, неужели вы все так думаете? Мы решились на ограбление, по сравнению с которым наше прошлое дело покажется просто детской забавой, и времени для того, чтобы обдумать всё и научиться всему, у нас куда меньше, чем в прошлый раз. И от того, как быстро мы будем работать, зависит жизнь Рио! Не могу поверить, что слышу что-то подобное от тебя! — Он резко выдохнул. Найроби явно была изумлена этой отповедью, кашлянула, подавившись, и Моника, не сводившая глаз с Профессора, не глядя похлопала её по спине. — А теперь, пожалуйста, сделай так, чтобы все остальные собрались за этим столом не позже, чем через десять минут. Мы должны начинать. С таким видом, будто ничего не случилось, он налил себе из кофейника кофе. Найроби, дожевав, поднялась, и, казалось, она готова исполнить приказ Серхио, но на её лице всё ещё читалось откровенное удивление. Одновременно с нею встала со своего места и Токио. — Профессор, можно вас на пару слов? — Не думаю, что здесь у нас должны быть секреты, Токио. Она окинула взглядом Ракель, Монику и Найроби. Потом снова посмотрела на Серхио, и во взгляде её читалась твёрдость кремня. Ракель уже видела этот взгляд однажды — так смотрела на неё Токио во время допроса; она мгновенно поняла, что дело, которое Токио хотела утаить от них всех, невероятно серьёзное. — Ладно. — Серхио поднялся. — Но надеюсь, это не станет дурной привычкой. Идём. Цинциннатти, лишившись своей мрачной няньки, разразился громким рёвом, и Моника поспешила к сыну. Краем глаза наблюдая за ними, Ракель положила на тарелку дольку апельсина, которую держала в руках, поднялась и, как привязанная, потащилась к галерее, где скрылись Токио и Серхио. Она знала, что должна доверять им обоим, каждому из банды, а особенно Серхио; знала, что своим недоверием может оскорбить его и остальных и всё испортить; она бы хотела назвать то, что двигало ею в эти мгновения, простым женским любопытством, но чувство это было гораздо темнее, глубже и сильнее любого любопытства. — Ты и мёртвого поднимешь, милый! Тише, — увещевала за спиной Ракель сына Моника. — Это то, что нам нужно, — со смехом ответила ей Найроби, — ты же слышала Профессора. Она остановилась у одной из колонн, которая полностью скрывала её от взгляда того, кто был в галерее. Серхио и Токио стояли в тени у противоположной стены, она не могла видеть их лиц, но отчётливо слышала всё, что они говорили. — Профессор, я хочу спросить о Лиссабон. Вы… вы доверяете ей? Полностью. — Я доверю ей и свою жизнь, — мгновенно, не задумываясь даже на доли секунды ответил Серхио. Тепло затопило сердце Ракель при этих словах. Токио, помолчав, хмыкнула. — Это отличные слова, Профессор, потому что именно так придётся поступить и нам всем. Поэтому я и спрашиваю вас: доверяете ли ей вы? можем ли доверять ей мы? Она ведь из копов, — безжалостно произнесла Токио. Сердце Ракель сжалось. Тень её полицейского жетона была словно клеймо на ней, она преследовала её и теперь, похоже, существенно усложнит ей жизнь. Глупо ли было надеяться, что остальные придерживались иного мнения о ней? — Уже нет, — не менее твёрдо ответил он. — Теперь она с нами. И навсегда. — В самом деле? Я всё понимаю, Профессор… Правда, всё. — Ракель так и представила, как Токио многозначительно поднимает брови, словно она действительно что-то знала о них с Серхио. А ведь она не знала ничего, кроме того, что однажды нашла Профессора на острове в обществе инспектора, который должен был всех их отправить за решётку. — Но разве это не первое правило? Серхио и правда был удивительным человеком: иногда смешной, в некоторые моменты жизни поразительно суетливый, он в то же время умел быть и хладнокровным, и непоколебимым. И даже… насмешливым. — В самом деле? Учитывая причину, из-за которой мы все оказались здесь. Послушай, Токио, я понимаю твоё волнение. Но я могу поручиться за Лиссабон собственной жизнью, если ты понимаешь только клятвы на крови. И знаешь, что я тебе скажу? Помнишь, какой план был в самом начале? — Да, — голос Токио зазвучал глуше. — Какой? — Какая теперь уже разница?! — Какой?! — Серхио повысил голос. — Ограбление заканчивается, и мы больше никогда не встречаемся. Никто из нас. — И что? Вы с Рио завалили этот план ещё до начала ограбления. Что ж, пускай, я тоже хорош. Кое-что пошло не по плану, не спорю, и оказалось, что у нас всех друг перед другом куда больше обязательств, чем мы того желали в начале. Но все, Токио, здесь. Здесь, чтобы выручить Рио. — Он перевёл дыхание, и в заговорил укоряющим тоном воспитателя, распекающего расшалившихся детей: — никогда не любил нравоучений или упрекать кого-то, но, в сущности, вы с Рио сами виноваты в том, что случилось. Кроме первого правила было ещё несколько, куда более простых. И все придерживались их. Кроме вас. Но, несмотря на это, все здесь. И это не я, не Лиссабон, а ты и Рио поставили их жизни под угрозу. Что касается Лиссабон, то я меньше всех хотел бы, чтобы она была здесь. — Должно быть, Токио хотела что-то возразить, но он опередил её: — по причинам глубоко личным, о которых ты наверняка догадалась. Но она вызвалась ехать сюда со мной, чтобы сделать всё для спасения Рио. Несколько мгновений на галерее царила тишина, а потом до Ракель донеслись тихие всхлипывания. Им вторили невнятные бормотания Серхио, которые она уже не пыталась разобрать — да и не хотела. Пылкая речь Серхио всколыхнула в ней волну нежности, а страхи Токио, несмотря на отголоски неприязни к этой девушке и обиду, нашли отклик в её душе. Она попятилась, не желая быть застигнутой на месте преступления, но, повернувшись, чтобы уйти, увидела перед собой Найроби. За столом Моника всё ещё болтала о какой-то ерунде с сыном, к ним только что присоединился Хельсинки. Несколько мгновений Ракель смотрела только на них, избегая встречаться взглядами с Найроби. Но вот на губах девушки появилась сочувственная улыбка, и это уже Ракель не смогла игнорировать. — Что ты хочешь? — Она картинно пожала плечами. — Большинство из нас всю жизнь скрывалось от твоих бывших коллег, это как-то не прибавляет доверия. Да и ты при последней вашей встрече засадила Токио в одиночку. Мне кажется, вам нужно время. Может быть, немного больше времени, чем хочется Профессору. Но когда вы окажетесь плечом к плечу в монетном дворе, банке, хранилище или куда там забросит нас в этот раз Профессор, никаких вопросов и сомнений не должно оставаться. Иначе они убьют нас быстрее, чем пули копов. Прости. Найроби меньше всего хотела задеть её, и Ракель пришлось проглотить обиду, зарождающуюся в душе. Она попробовала посмотреть на это с другой стороны — со стороны человека, которому большую часть своей жизни приходилось скрываться от полиции, для которого закон был не чем-то правильным и безопасным, а самым настоящим врагом, незримым, но от этого не менее беспощадным. В конце концов, она сама стала таким человеком. Воспоминания её вернулись к тем страшным дням, когда она жила в плену подозрений на счёт Серхио, жгучей боли из-за его обмана и собственных разочарования и отчаяния и, в то же время, не менее жгучего желания — нет, настоящей потребности — поймать его и передать в руки суда, чтобы его наказали по всей строгости. Ей понадобилось время, чтобы полностью поверить в любовь Серхио и собственные чувства, в искренность его намерений на счёт неё и в то, что он, в общем-то не плохой человек. А ведь взор её тогда буквально застила любовь к нему. Так чего следовало ждать от людей, которые не были в неё влюблены, которые всё ещё видели в ней инспектора Мурильо, которая угрожала им тюрьмой? Сделав вид, будто её совершенно ничего не задело, она вернулась за стол, где Моника кормила завтраком Цинциннатти. Денвер сидел рядом с женой и с самым несчастным видом потягивал кофе. Найроби снова заняла своё место с таким видом, словно ничего не случилось, и теперь, не считая Палермо, который ненавидел рано вставать, и Серхио с Токио, вся команда была в сборе. Марсель и Богота не обратили на неё никакого внимания, Хельсинки как будто собирался что-то спросить, но поймал взгляд Найроби, хмыкнул и отвёл глаза. Эта осторожность Найроби начинала уже бесить Ракель: несмотря на всё сказанное девушкой, Ракель всё ещё не нуждалась в адвокате. Позволить кому-то защищать себя означало показаться слабой, а люди вроде тех, которых собрал вокруг себя Серхио, не терпят ни слабость, ни слабых. И если она хотела всё-таки стать для них своей, ей нужно было доказать свою собственную силу, а не прятаться за чью-то спину и принимать покровительство Найроби или ещё кого-нибудь, даже Серхио. И, полная решимости не посрамить себя перед ними, Ракель набросилась на ветчину. Глаза Денвера, когда он пристально посмотрел сперва на её руки, сжимающие бутерброд, а потом ей в лицо, были всё ещё мутными после вчерашнего бурного вечера. Он проследил за её взглядом и, конечно, тоже увидел Профессора и Токио, стоявших у выхода из галереи, но всё ещё медливших и о чём-то тихо переговаривавшихся. — Всё нормально? — поинтересовался он, склонившись к ней. — Денвер! — Моника оторвалась на миг от кормления ребёнка и дёрнула его за рукав. Ракель встретилась с нею взглядами, и она коротко и несколько смущённо улыбнулась. Денвер не обратил ни малейшего внимания на попытки Моники отвлечь его, продолжая всё так же рассматривать Ракель. — Тоже думаешь, что я сдам вас полиции при любой возможности? Его брови удивлённо поползли вверх, он снова бросил взгляд на Токио и вдруг расхохотался своим обычным гогочущим смехом. Цинциннатти звонко вторил отцу, и крошки каши разлетелись во все стороны. Моника устало вздохнула, бросила ложку в тарелочку и откинулась на спинку стула. — Я так не думаю, и Моника так не думает. Ты же не думаешь? — спросил он у неё. — Конечно, я не думаю. Это всё равно что подумать, что я вернусь на работу в Монетный Двор, — фыркнула она. — Вот. Конечно, Профессор так не думает. А ты? — Денвер обратился к Найроби. Та покачала головой, но слегка покраснела. — Хельсинки? Ты доверяешь Лиссабон или думаешь, что она побежит к копам? — Не побежит, — усмехнулся он. — Хотя бы потому, что они с удовольствием посадят и её тоже. Больше, чем преступников, которых не могут поймать, копы ненавидят только бывших копов, которые стали преступниками. — И в этом есть резон. — Ракель подняла брови. Денвер загнул ещё два пальца. — Богота и Марсель тоже не думают; им вообще плевать — вероятно. Палермо может сделать вид, что он думает так, но мы просто пошлём его нахер. — Он приобнял Ракель за плечи и подмигнул ей. — Остаётся Токио. Вся проблема в ней, да? Ракель ответила ему молчанием. — Денвер, не лезь, — отрезала Найроби. — Это касается только Токио и Лиссабон, а ты… — В самом деле? Не хочу, знаешь ли, чтобы это коснулось нас всех в самый неподходящий момент. Поэтому надо разрулить это сейчас, пока мы завтракаем за этим столом, а не когда мы войдём в банк, золотохранилище, королевский дворец или куда там Профессор скажет. Найроби поджала губы и уткнулась носом в свою чашку. Денвер сжал плечо Ракель, будто бы давая понять, что всё ещё ждёт от неё ответа. Но, несмотря на благодарность, которую она сейчас почувствовала, она была согласна с Найроби: всё это касалось лишь Токио и её. — Спасибо, Денвер. — Она мягко высвободилась из его объятий. — Правда, это очень важно для меня. Но Токио… у неё сейчас сложный период. — Угу. У неё случаются сложные периоды, и я рад, что хотя бы сейчас мы не заперты в банке или где-то ещё. Но она, в самом деле, хорошая девчонка. Я уверен, что вы с ней поладите в конце концов. Она сама эту уверенность не разделяла, но и спорить ей не хотелось. Поэтому она вежливо кивнула Денверу и с самым явным интересом вернулась к своему завтраку.