своего рода трикстерство

Ты моя работа над ошибками Ты мой пейзаж пасторальный Все проколы я уже совершил И мы целый миг будем счастливы

Я пою, и мой голос растворяется в ветре. Мой голос хрипит с непривычки, горло саднит еще больше, я выкладываюсь по полной на припевах, а потом кашляю куплеты напролет. Но я никому не отдам этот момент. Этот выходной, когда у меня не мытая голова и я еду на ближайшее побережье в двух часах езды от пыльного города. Я не пропущу этот момент, когда я могу в тишине прокричать все свои любимые песни. Я не могу не ценить момент, когда выпросила у однокурсника тачку на воскресенье для диалога с собой и природой, но для него – сгонять на пляж, искупаться хоть раз перед осенью. На самом деле, я не знаю, возможно, я совершаю ошибку, отдаляясь от города в выходной, проводя его в уединении. Я не знаю, почему так происходит, но я устаю от людей по будням, даже будучи в тени всё время. Я почти ни с кем не разговариваю и выгляжу замкнуто. В какой-то степени агрессивно. Я не переживаю по этому поводу, просто уверена, что мне не нужны сейчас эти люди. Это звучит тяжело, и как бы это ни было смешно, но кажется я просто закостенела в этой апатии и закрытости. Мне кажется, я перестала удивляться и радоваться мелочам. Я буквально ни с кем не разговариваю по вопросам вне конкретных ситуаций. Слава богу, у меня есть “права”. Я не знаю, как бы я жила, если б не ездила в уединенные уголки по выходным. Я люблю город. Его атмосферу, его пустынность ранним утром. Люблю, что можно просто наблюдать за ним в окно или в наушниках. Видеть и не слышать. Как будто вся эта суета – иллюстрация к песне или к любой мысли. Наглядное доказательство измен, предательств. Допустим, любви. И наркотиков. Но права у меня, кстати, ненастоящие. Я купила их в переходе за косарь, однокурсник клюнул как китайский болванчик. Учиться в автошколе времени не было, да и деньги тратить не хотелось. Ладно, на самом деле, я просто бы не высидела все эти занятия, потому что меня лет с шестнадцати научил водить машину дед. Мы были с ним очень дружны, делали вместе домашку до пятого класса, потом в девятом вот садил в свою девятку поездить по району. Родители об этом не знали, приходили они в шесть, а наши автоуроки кончались в четыре. Так вот, в автошколе я смысла не видела. К тому же, как еще, если не так, сохранять такой тихой девушке, как мне ту самую женскую чертинку? Ну вот, собственно, нарушать закон, ответ. Я паркуюсь прямо на пятачке обрыва, в тени деревьев. Не знаю, сколько я буду на пляже, вряд ли солнце зайдет так высоко, просто ехать обратно в прогретой в машине тоже не очень резонно. Беру соломенную сумку и выхожу из машины. Солнце выглядывает из-за известняковой скалы. море очень тихо лижет берег, маленькими барашками возвращаясь в сторону горизонта. Я стою в нерешительности глядя вдаль, пытаясь узреть ту самую грань между морем и небом, но тут она почти стерта. В детстве я правда не могла поверить, что где-то далеко стоит Турция с шумными базарами. Горизонт был тихий, и города были невидимые. Впереди только две полосы – разных оттенков, неба и моря. Они разделены четко, прозрачной паутинной ниточкой. Ничего там не было впереди. Сейчас я знаю, что существует такая штука, как плотность воздуха плюс расстояние, и я в корне неправа. Лестница ржавая и в некоторых местах дырявая. В детстве я панически боялась уронить между ступеней шлепки, оступиться и попасть ногой в эту самую дырку с острыми железными краями. Я иду очень аккуратно, но пугливо быстро. Я в черном топике и старых черных шортах с малиновыми бабочками в уголке, осветленные волосы прибраны в хвост, челка заколота розовыми заколками. Наверняка, со своими кругами под глазами, аморфным взглядом я выгляжу как эмо-девочка, потому что я была бы совсем не против, если кто-то хоть раз задал мне вопрос, жива ли я внутри. Берег очень чистый, а я все никак не могу понять, почему люди забывают про этот облюбованный уголок дикого пляжа, подальше от суетного, ”официального”. Но я довольна этим, в принципе, особенно, если представить, что кто-нибудь умилительный прибрал здесь до моего прихода. Я расстилаю плед, достаю все вещи из сумки. Термос, пакет персиков, пакет с виноградом, контейнер с нарезанным сыром, книжку, совсем мне неизвестную. Я усмехаюсь, глядя на свои пожитки. Нет, правда, термос – это очень смешно… Я отдаюсь смеху на тихом пляже и мой голос гулко повторяется эхом пустоты. Термос. Это дико смешно, мой хохот сливается в воду и волны начинают смеяться со мной, набирая силу, когда я делаю вдох и разбиваясь о берег, когда я снова хохочу, уже лежа на спине и хватаясь за живот от такой усердной работы. Каркает ворон. Я прислушиваюсь, испуганно оглядываюсь по сторонам, в поисках иссиня-черного пятна, боясь в то же время наткнуться на блеск черных бусинок-глаз. Деревья и скалы. Песок и камни. Я встаю, ежась от мгновенного мороза по коже. Птицы нигде нет. Я оборачиваюсь и вижу как прямо на меня летит это самое страшное существо, агрессивно хлопая крыльями. Я сажусь на корточки, закрывая голову и ничего не чувствую, кроме страха. Я на секунду глохну и в ушах раздается только оглушающее биение моего сердца и шуршание черных сухих крыльев над моей головой. Секунда. Тишина. Я открываю глаза и оглядываюсь. Птица сидит на дереве, в целости и сохранности, ко мне спиной. Я обижаюсь на это шоу с укоризной минуты моего припадачного счастья. Термос. Я беру его в руки. Что смешного? Действительно… Термос со стороны весь из себя такой тяжелый, монолитный. Черный, глянцевый, отражающий мир вокруг. Загнанный в рамки. Служит мне уже пару лет, крышка не сломалась, ничего не протекает. Компактный, но и вместительный. Черный, минималистический, подходит к любой моей одежде, даже создаёт мне репутацию мерзнущей, уютной девушки. Отличная вещь? Отличная вещь. Ногтем сдвигаю переключатель на “открытый замочек”. Нажимаю на кнопку и крышка автоматически, весьма агрессивно распахивает термос. Запах. Цветочный, травяной сбор. Я прикрываю глаза и вдыхаю полной грудью. Я успокаиваюсь, гляжу вдаль, пытаясь найти ту самую еле заметную, но строгую линию горизонта. Я забываю все свои эмоции, что взорвались во мне десять минут назад. Не помню шутку, наверняка, что-то про внутренний нежный мир термоса, несмотря на колючий вид. Это уже не кажется чем-то остроумным, скорее светло-грустным. Немного повалявшись на пледе, зарывая ноги в песок, я встаю, скидывая одежду. Распуская волосы, убираю заколки. Остаюсь в черном купальнике, тоже минималистическом, мало что прикрывающем. До моря метр, и это расстояние я преодолеваю на цыпочках, с раскинутыми руками в стороны и искренней мимолетной улыбкой на лице. Вода холодная, но мне нравится. Мне нравится, что вода ко всем одинаково относится, не давая утонуть, поддерживая своим уровнем соли любого человека, и не важно - фальшивые ли у тебя права или настоящие. Природа искренняя и добрая, ко всем одинаково, бескорыстно и так наивно. Мне даже на мгновенье становится стыдно за столько выкуренных сигарет, портящих эту самую чистую и холодную воду, пусть косвенно. Я провожу рукой по водной глади, которая сразу же под ней разбегается в стороны, играясь и ласково гладящая мне словно в ответ. Уровень воды достигает моей груди, кожа покрывается мурашками. В такие трепетные моменты, я ныряю, не задумываясь, отдаваясь ощущениям. Мне холодно. Вода, словно маленькими иголочками, целует мое лицо; попадает в уши, нос, раскидывая в своем естестве мои волосы. Я открываю глаза, уже ощущая дискомфорт в легких. Глаза начинает что-то игриво щипать, белые волосы лезут в лицо, словно тонкие нитки-щупальца медузы. Мне снова хочется смеяться, я раскрываю рот в улыбке. Перед глазами взлетают прозрачные пузыри воздуха. Вода кристально чистая, на языке вкус соли. Я выныриваю, отплёвываясь, потому что шутки шутками, а мне вот уже не смешно. Немного отдышавшись, успокоившись, я выхожу из воды. Чай очень седативный; горячий, несмотря на то, что прошло два часа уже, мог и остыть. Персики оказались похожими на нектарины, твердые и не слишком сладкие, как я люблю. Я ем и удивляюсь, каким чудесным букетом собирается у меня во рту вкус фруктов и сыра, чая и легким, призрачным – сигарет. Мне так легко и спокойно, что, кажется, сейчас я усну. Я вспоминаю о книге, прихваченной в последний момент перед этой поездкой. Черно-белая обложка с красной надписью “Универсальный журналист”. На самом деле, я нашла ее прямо на улице пару месяцев назад, около целой горы книг, покинутых кем-то у мусорки. Я порылась в той груде и среди ничего интересного, нашла вот эту любопытную книжку. Я думаю, это что-то научно-популярное. Зажигаю сигарету и делаю первую затяжку, вчитываясь в первое предложение. Солнце светит мне в глаза, и я переворачиваюсь на живот, чувствуя дискомфорт от съеденного только что завтрака. Я пропускаю введение, потому что там идут благодарности людям, которых я, ну совершенно, не знаю.

Журналист – ворчун, критик и советчик, регент при королях и наставник народов. Четырех враждебно настроенных газет надо бояться больше, чем тысячи штыков. Наполеон

Я читаю еще с полчаса, выкуривая сигарету за сигаретой, допиваю чай и пытаюсь окунуться в журналистскую рутину, будучи просто двадцатилетним ребенком.