Мусорный ветер

      Денис выбирается из озера с трудом. Шуба мокрая, Хозяином подаренная, тяжким грузом давит, — уж не вины ли? — вынуждая поскорее избавиться. Вот только сначала проблеваться надо. Всю воду откашлять. Руки саднит, грязь под ногтями собирается, как только пальцы дрожащие траву в охапку сгребают. Похуй. Главное, что жив остался.       — Ты кто? — Дэн даже головы поднять не может, мутит сильно, видит только ботинки человека, присевшего на корточки перед ним. Но голос знакомый. Смутно знакомый, как через толщу воды сейчас пробивается.       — А ты... Кто? — выходит тихо, сипло, тонет в кашле, потому что горло и легкие саднит.       — Давно к нам с той стороны никто не попадал, — незнакомец поднимается, отходит в сторону, явно рассматривая озеро, из которого выполз Денис, а сам Титов валится на землю боком, надышаться не может.       — Ты не ответил, — тело дрожит от холода, ноги машинально подгибаются в груди, чтобы было легче обнять себя, сложившись в позу эмбриона.       Денис веки тяжелые кое-как разлепляет, пусть и пасмурный, но дневной свет глаза режет. Фигура над ним возвышается. Кудрявый. Прямо как...       — Макс? — на выдохе, ошарашенно, и даже будто бы на секунду силы появились, чтобы попытаться подняться. Потому что у человека было лицо знакомое, слишком знакомое. Воспоминания обрушиваются одной волной, будто бы плотину прорвало, и он тонет в ней: вот поезд, вот игра с выпивкой, авария, Топи эти ебаные, вот они с Максом ржут над клеткой с попугаем, вот куртка желтая, топор в руке...       А лицо-то... Лицо-то как у Максима. Кудри только длиннее. Выгоревшие на солнце. И стрижка другая. Но в целом — чисто Максим. И высокий, и хитрый, и физиономия — отражение полное. Только одет... Одет странно. Куртка какая-то желтая, — аж блевать теперь тянет от цвета этого, — в земле измазанная, ботинки на шнуровке чем-то берцы напоминают, только не такие жесткие, штаны зеленые, полоса светоотражающая поистерлась, а все равно поблескивает.       — Может быть, и Макс, — улыбается по-доброму, как давно уже никто не улыбался в Топях проклятых, а вот ботинок свой заносит совсем недобро. Совсем невежливо.       Последнее, о чем думает Титов — куда же делись хорошие, блять, манеры, как человечество умудрилось просрать весь этикет? Последнее, что он видит, теряя сознание — как разгораются и потухают оранжевые, почти красные огоньки угольков в чужом, — знакомом, — взгляде.

***

      В себя приходит Титов резко и быстро. Аж подскакивает на кровати и тут же рукой шарит рядом. Кровать. Матрас. Простынь в какую-то ромашку. Свет теплый из окна льется прямо на стол деревянный со скатертью светлой, кружевами вязаной, как у бабушки в деревне. Вот только не было у Титова никакой бабушки в деревне, только ебучий речардж духовный, быстро переросший в кошмар и шизоидные глюки.       — Очнулся, красавица спящая, — дверь скрипнула, шаги тяжелыми по полу деревянному кажутся.       Денис уже подсознательно ждет чего-то. Чего-то нехорошего. В этих местах, кажется, нихрена хорошего и не случается вовсе.       — Ты кто такой?       — Хоть бы спасибо сказал, — незнакомый мужчина, один в один как Макс, цокает языком, отодвигает скрипучий деревянный стул и садится рядом с кроватью.       — Спасибо, — Дэн уже наученный, уже знает, где и перед кем можно выебываться, а где и с кем язык прикусить стоит. Когда тебя приволокли непонятно куда при крайне странных обстоятельствах, лучше все-таки гонор сбавить.       — Максим, — и ладонь тянет, поручкаться хочет, — Шустов.       — Денис, — Титов сжимает ладонь чужую, чувствует, с какой силой она смыкается на его ободранных пальцах, сухая и теплая.       — Помыться тебе надо, Денис, всю кровать мне испачкал, — кудрявый кивает на постельное, а оно и вправду мокрыми грязными пятнами пошло, потому что, очевидно, Титова прямо так и уложили, — В баню сходи, там уже все готово.       Титов хотел было вопрос задать, мол, а когда успело все стать готовым, если он тут только-только очухался, но лучше не задавать лишний раз вопросов человеку с тяжелым сапогом и горящими огнем глазами. Даже если это был всего лишь глюк поехавшего сознания. Да и... Какая уже разница-то? Очевидно, что живым он не выберется из лесов этих, — пусть и повезло разок, — с таким количеством ебанутых на квадратные метры казенного лесочка.       Максим оказался нормальным мужиком. Дал помыться, высушить одежду, даже новую дал. Ну, как новую, обычную футболку растянутую и какие-то треники. За стол пригласил, водкой угостил, выглядел адекватным. Денис ухо-то востро держал, — ну, еще бы, кровь Алябьева до сих пор на руках мерещилась, — но слегка поддался очарованию адекватного отношения. Мужик даже рассказал, почему так на Максима похож. Все оказалось просто и банально, если не вдумываться, а вдумываться Титов устал.       Так до ночи глубокой и просидели. За окном темень непроглядная. Ни звезд, ни луны, ни звуков лишних, даже ветра дуновение не слышно. Странно это. Пугает даже сильнее, чем Топи с их водицей, ведьмами и землей, крови требующей.       Укладываются вместе. Кровать-то одна. Тело теплое прижимается со спины, дышит в шею горячо-горячо, руку медленно, но уверенно на бедро укладывает. Дымом пахнет. Гарью едкой. Перед глазами стена черная, бревенчатая. Денис рукой касается — пальцы в саже черной вязнут. Может, и не в саже вовсе. Потому что стекает чернота вязкой жижей, капает на простынь белую.       — Дошло, наконец? — а над ухом смеются тихо, клубочек дыма выдыхая.       — Где я? — спрашивает тихо, спокойно, без страха в голосе, обтирая пальцы о простынь. Устал он бояться. Вот ей-богу, устал. Устал жить, устал бороться за жизнь, устал ждать каждый день подвоха, устал каждый день ждать смерть. Молится, как умеет. Не душой и ртом, так телом страдает. Страдания же очищают, да? Так вот — хуйня это все. Никакие страдания не смогли сделать его чистым, блять, и непорочным, как ту же Сонечку, только гниль и черноту души обнажили сильнее. Красиво Денис страдал, ой, как красиво. Но бесполезно.       — На другой стороне, — тает рокочущий голос, шипит, будто бы в костер воды вылили недостаточно, и запах... Запах пепелища, гари, жженного дерева и плоти. Отвратительно.       Денису уже плевать, что там за «другая сторона». Он не сопротивляется, когда когтистая, покрытая сажей ладонь сдирает штаны с него, оставляя разводы черные на бледной коже. Не сопротивляется, когда на спину переворачивают и ноги разводят. Не сопротивляется, даже когда видит над собою не человека более, существо: с тлеющими угольками в темных провалах глазниц, с кожей обгорелой, местами зарубцевавшейся, местами слезающей с щеки и шеи, с пастью оскалившейся, при каждом выдохе с губ дым срывается с мелкими-мелкими искорками, как от кострища.       Плевать. На все плевать уже.       Денис уже готов был к боли, к разрывам, к тому, что его сожрут в процессе, но... Ничего такого не было, как ни странно. И это пугает дальше больше, чем все остальное. Эта неизвестность. Ожидание неминуемого пиздеца.       Его разглядывают, широкими ладонями от самых бедер до груди ведут, поцарапывают соски, сжимают, рукой на горло давят, перед тем как вжаться в губы поцелуем. Язык длинный, длиннее человеческого уж точно, раз Денис чувствует, как он толкается, плотный и упругий, скользит до самой глотки, дразнит заднюю стенку горла, вынуждая жмуриться и давить рвотный рефлекс в зародыше.       Максим его переворачивает, мордой в подушку утыкает, за бедра вздергивает. Вылизывает без брезгливости, долго и усердно, толкаясь в мокрую дырку пальцами, языком, кажется, до самого желудка проникая. Растягивает, проезжаясь по простате, трахает в разном ритме, погружая пальцы по костяшки самые, жестко и резко, пока крупный нечеловеческий язык заполняет, распирает и вылизывает изнутри, соприкасаясь с гладкими стенками.       Головка проталкивается с трудом. Даже ее сейчас много, что уж говорить про весь член. Денис бедра сводит, ерзает, пытаясь отстраниться, но руки чужие не дают. Тело наваливается, прижимается грудью к спине, такое горячее, как будто в лихорадке. Или это самого Дениса лихорадит? Непонятно. Горячо становится, воздух сухим и раскаленным кажется, пот собирается каплями, блестит на теле болезнью изможденном, ручьями стекает. Денис стоном-вскриком захлебывается, когда его насаживают на длинный, крупный член.       Потому что больно.       Потому что хорошо.       В перерывах между толчками мелькает мысль. Интересно, с Максимом, — своим, родным, — было бы так же?       За ухом лижут, тепло и мокро, языком цокают недовольно, но думать об этом уже невозможно — от жары, запаха пота и секса перед глазами все расплывается, состояние почти бредовое или близкое к тому, задница болит, но член такой твердый, что каждое прикосновение вскользь становится пыткой.       Шустов отстраняется, полностью выходит, но руки с загривка не убирает. Приставляет три пальца к дырке растянутой, покрасневшей, натертой и припухшей уже, проталкивает все три разом, вынимает, отвешивает шлепок по нежному и растраханному. Денис почти взвизгивает, как кошка течная изгибается, мычит жалобно. И хочется, и колется. Больно без растяжки было, но так хорошо...       — Сюда иди, — сам садится, за руки тянет, на себя усаживая.       Денис с трудом приноровился, — в этой позиции член входит глубже, еще и насаживаться самому надо, — кое-как член в себя направив.       — Сухо... Слишком, — скулит, вжимаясь ногтями в плечи максимовы.       — Что за народ пошел, слабенькие такие, болезные, — Шустов руку отводит, со стены черное и липкое смазывает, — Сразу видно, городской.       Степень корреляции между умением давать в жопу и местом жительства Денис так и не понял. Вероятно, из-за того, что к наполовину втиснутому члену внутри прибавились пальцы, выпачканные в черной жиже. Не до качественного анализа, знаете ли, когда тебе зад рвут.       — Тихо, тихо, — ладонь свободная челюсти накрывает, сжимает так, чтобы и рта не раскрыть, глушит звуки лишние, вынуждает цепляться за нее, царапать в попытке не полезть отнимать ту руку, пальцы которой жестко, больно и сильно давят на нежные тонкие края.       Дышать становится все труднее. Воздух стал тяжелым, все еще жарким, но уже влажным. Теперь не царапает горло, а голову кружит. Оседает в легких тяжело, дышать мешает, горьким на языке отдает. Денис поскуливает тонко, даже не сразу понимает, что ревет, всхлипывает и заливает слезами солеными руку чужую. Руку, влага с которой испаряется так быстро, будто и не было никогда.       — Хозяйский, да? — Шустов мурлычет довольно, сгибая пальцы, оттягивая край дырки, удерживая силой забившегося в хватке Дениса, — Было ваше, станет наше, — почти нараспев тянет, языком слизывает дорожку соленую с щеки, — Моим будешь.       Если бы не острое, болезненное возбуждение — зарыдал бы от безысходности. Из одной чертовщины в другую, от одного ебанутого к другому. Вот тебе, блять, духовный речардж. Настолько духовный и настолько речардж, что ебнуться можно. Ах, да, он ведь уже. Судя по тому, как пытается дышать глубже, принимая в себя и член, и пальцы одновременно.       — Не пользованный, свежий, — шепот на ухо ласковый, настолько, что ядовитым кажется, — Узкий.       Хуюзкий. Так и хочется выплюнуть, но рот открыть возможным не представляется, так что Денис только ноги разводит шире, насаживается уже сам, чувствуя, как яйца поджимаются, как течет с члена, как стекает смазка крупными тягучими каплями меж бедер разведенных. Еби, родной. Помирать, так с песней, а ебаться, так без тормозов.       Кончает Дэн аж до звезд перед глазами. Под собственные всхлипы, под хлюпанье и чавканье заменяющей смазку жижи черной, под хлопки плоти о плоть. Макс такой горячий стал, что даже немного некомфортно уже. И ведь не останавливается — долбит по собственной же сперме, на лопатки укладывает, ноги соединяет и так ебет, буквально на пополам складывает. А Денис весь чувствительный внутри после оргазма, дрожит крупно, хнычет от того, как каждое движение по набухшей простате отзывается резкой и болезненной вспышкой удовольствия. Шустов еще и член трогает, специально большим пальцем головку гладит. Денис совсем уж как-то по-девчачьи стонет, плачет, всхлипывает тонко и жалобно «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».       Пожалуйста, что? Отпусти? Трахни? Убей?       Да какая уже разница.       Макс его еще полночи по койке валяет. И так, и эдак гнет. Денис уже ничего не соображает в череде оргазмов, до которых его этот обгорелый доводит. Их так много, что каждый последующий все болезненней и болезненней, все тяжелее и тяжелее дается. А хтонь скучает. Хтони нужно развлекаться.       Вот и сейчас, лежит Шустов, руку за голову закинув, второй удерживая бок Дениса, пока он из последних сил дрожащими бедрами двигает.       — Что-то ты совсем не стараешься, — будто бы даже скучающе, будто бы немного разочарованно, но все еще понимающе, — Давай помогу.       Что-то хищное в глазах Максима мелькает. Злобное. Азартное. Страшное.       Денис вскрикивает, пытаясь отстраниться, но руки раскаленными кандалами стискивают ладони чужие. Шустов его на спину заваливает, под себя подминает. Смеется, дым в лицо выдыхая, опаляя жаром дыхания, будто лицо над костром держат, так близко, так обжигающе . Кожа на запястьях плавится, горелым пахнет. Денис воет, пытаясь вырваться, потому что боль просто невыносимая, вот точно запекают медленно или прикладывают утюг и держат долго-долго, пока мясо и кожа на сталь не налипнут. То же самое, только вместо железа каленого — ладони максимовы.       — Люблю крикливых, — смеется мягко Максим, целует в щеку целомудренно так, а Денис чувствует, как внутри него теплеть еще сильнее начинает.       Не может же... Нет, ну, правда, не может ведь?       А внутри все сильнее печь начинает, в месте соединения тел совсем уж почти больно. Страшно стало Денису. До того страшно, что он аж оцепенел, только в беззвучных рыданиях мог сотрясаться, потому что больно, потому что организм так на стресс реагирует. Он и без того уже измученный. Волосы от пота мокрые, тело скользкое, потому что жарко вокруг Макса просто неебически, весь в смазке, сперме и черной вязкой жидкости, дырка мокрая и растраханная, уже и два члена принять может, наверное, а этому все неймется. То пальцы вставит, то хуй раскаленный.       Лучше бы деревом выебали, честное слово, чем вот так.       — Сожмись, — тяжело дышит Максим, явно уже сам хочет кончить, залить спермой в очередной раз, накрыть собою, большим и тяжелым, ткнуться в шею, и Денис сжимается, потому что уже попривык немного к температуре новой и совсем не горит желанием ее увеличивать, хватит и обожженных запястий, — Сильнее давай, лучше старайся или еще помощь нужна? — он бедрами двигает, вбивается резко и сильно, а Дэну кажется, будто его прутом железным раскаленным ебут, поэтому он головой мотает, капли пота разбрызгивая, жмурится, изо всех сил пытаясь сжаться посильнее, чтобы угодить, чтобы понравилось, чтобы не выжег изнутри.       — Умница, — последнее, что слышит, отключаясь.

***

      В себя приходит совершенно разбитым и уставшим. Голова тяжелая, звенящая, кости ломит, запястья зудят и болят. Отвратительно.       — Мыться пойдешь? — Максим выглядит свежим, отдохнувшим и совершенно нормальным. Ну, одуванчик божий, честное слово.       Титов откидывает одеяло, морщится, видя царапины от когтей, черные разводы сажи и этой странной жидкости, от которой теперь ни следа на полу и стенах избы, между бедер. Ноги не держат, подгибаются. Он на пол падает, на колени, ладно хоть руки выставить успевает. Максим за этим наблюдает с улыбкой довольной, ногу на ногу закидывает, ножом маленьким шкурку с красного яблока срезает.       Он поднимается, пока Титов на колени усаживается, думая как бы так оттолкнуться, чтобы встать нормально. Шустов вообще-то добрый, пока не злой и не голодный, так что легко с ним уживаться. Вот сейчас он даже помогает встать, вздергивая на ноги, и даже не трет ожоги свежие, волдырями покрывшиеся на запястьях, хотя очень хочется.       Жалеет.       — Далеко не дойду, — Денис почти буднично оповещает об этом, руку закинув на плечи Макса, чтобы опора хоть какая-то была.       — А далеко и не надо, — Шустов указывает ладонью на...       Денис даже не знает, что это. Что-то вроде деревянной ванной, только поменьше. Типа... Здоровенный ушат? В целом, без разницы. Главное, что там вода и можно помыться.       Вот только вода оказывается холодной. Денис шипит рассерженной кошкой, шумно дышит, погружаясь в воду, смотрит зло и обиженно на Максима. Тот даже укол вины почти почувствовал — потому руку свою в воду по запястье и опустил. Вода тут же стала теплой, почти горячей. Титов только буркнул «спасибо», когда пальцы убрать следовало.       — Так что, говоришь, у вас там с Хозяином-то случилось? — Шустов к столу отходит, на стул садится, продолжая шкурку яблочную счищать в блюдце.       — Я и не говорил, — Денис осекается, когда взгляд Максима ловит.       Приходится рассказывать. И как смотрел, и как убивал, и как в озеро с тачкой сиганул. Шустов по окончанию рассказа кончиком ножа на полотенце указывает, лежащее на скамье. Выходить, конечно, не хочется уже, но что поделаешь. Денис обтирается, в шмотки свои уже высохшие влезает, даже шубу накидывает на плечи зачем-то. Очень зря, судя по взгляду Макса. Опрометчивое решение.       — Иди сюда, мазь для рук дам.       Мазь он, конечно, дает, даже сам размазывает по волдырям. Осматривает придирчиво, как собственность свою, и платок вынимает из кармана. Обычный такой, в клеточку.       — Пошел нахуй, Сулейман, — Денис ржет, искренне не понимая нахуя ему платок, а Максим брови хмурит, явно не догоняя кто такой Сулейман и почему его шлют в пешее эротическое.       — Намочи его и приложи ко рту с носом. Сейчас пойдем обратно тебя возвращать.       Титов до последнего не понимает, зачем ему это, но спорить с тем, кто в считанные секунды греет воду одной рукой, оставляет пальцами ожоги и выдыхает дым с костровыми горячими искрами — себе дороже. Уже на улице он понимает к чему все это было.       Стоит только шаг за порог сделать — под ногой хрустит тихо. Будто от снега, но нет, не снег это. Горелая трава. От обуви облачко пепла поднимается и рассыпается на тысячи серых пылинок. Дышать нечем. Легкие спазмом сводит, как бывает в горелом задымленном помещении. Глаза режет до слез. Денис прикладывает мокрую тряпку ко рту с носом и старается экономить воздух, пока они идут.       Все светло-серое от пепла. Горелые деревья, стволы черные тоже пеплом, точно снегом, припорошены. Ветки без единого листочка уродливо торчат, скрюченные и обломанные. Сверху сыпятся крупные хлопья, оседают на одежде, пачкают.       Вот почему тут ни одного звука лишнего не было.       Все мертво. Одно пепелище кругом.       Максим идет рядом спокойно и бодро, его ничего не смущает, он даже иногда любовно по стволам деревьев кончиками пальцев скользит, улыбаясь светло и довольно, пока они обратно к озеру топают.       Несмотря на то, что и озеро какое-то... Серое, как и все здесь, оно все еще полно воды. И заходят они в нее сначала по колено, затем по бедра, а дальше и по грудь.       — Ныряй, — Макс рукою крепко, даже при всем желании не вырваться, сжимает руку Дениса.       А Денис... Ну, а что Денис? У него выбора дохера что ли или сил моральных бороться? Ничего подобного. Ныряет, зажмурившись, пока за руку наверх не тянут.

***

      — Так, — Кольцов стоит, пялится на них, как баран на новые ворота, упираясь руками в бедра, девка его где-то копается вдалеке, солнце припекает, прямо в спину лучами хреначит, золотом кудри у обоих подсвечивая, почти нимбы им рисуя.       — Что, брата родного видеть не рад? — Шустов почти смущенно плечом пожимает, жмется как-то весь, ну, прямо святоша, еще из-под ресниц так смотрит, кудряшку со лба сдувает.       — Ты умер в прошлом году, — резонно отвечает Кольцов, уже особо ничему в Топях не удивляясь, — А ты, — пальцем в Дениса тычет, — Пару недель назад. И как это понимать?       — Как воскресение, Макс, — Титов жмурится, сидя на траве и лицо под лучи солнечные подставляя.       — Что-то на Иисуса ты слабо похож, — фыркает Кольцов, — Я в эти цыганские фокусы с водичкой больше не поверю.       — Да ладно вам собачиться, — Шустов вздыхает, срывая травинку и меж зубов пропихивая, — Слышал, Хозяин вам нужен.       — Свою кандидатуру предлагаешь? — Кольцов все еще поверить не может, что вот он, живой, может быть, не совсем человечный, но все еще его, родной.       — Ну, почему же сразу свою, — Максим довольно лыбится, кивая Денису, поднимающемуся с травы.       Титов ближе подходит, Шустов за спиной его руки на плечи, пятнистой шубой покрытые, укладывает, сжимает, подмигивает брату игриво.       — Пиздец, — резюмирует, сдавшись, Кольцов, глядя на дым, занимающийся над лесом вдалеке.