Our world's ending at noon

Манджиро ни раз, со всей серьезностью на которую вообще был способен, заявлял Баджи, что у него проблемы. Вполне серьезные, с головой, и уже так давно, что видимо сам парень с ними или в конец успел смириться или где-то на подсознательном уровне решил игнорировать. Кейске на это только продолжал упрямо закатывать глаза и отмахиваться. Признание проблемы – это первый шаг к ее устранению. Устранять каким-либо образом из уже привычного уклада жизни Чифую Мацуно ему совершенно не хочется. Потому что тогда придется заново привыкать просыпаться без родного тепла рядом, заново приучать себя покупать продукты на одного человека, заново мириться с этой уже порядком надоевшей пустотой, от которой он мучился последние несколько лет, еще до того, как Мацуно принял его чувства. Яркие, временами всплывающие в его голове картинки одиноких безмолвных завтраков на тесной кухне или просмотр очередного старого аниме в компании энергетиков и сырных начос, - пугали. Гораздо сильнее, чем взгляд Манджиро, полный осуждающего негодования, и голос Доракена, сквозящий сдержанным сочувствием. В конце концов, как Баджи всегда подмечал, даже если у него никого не останется, Чифую будет рядом. С этим его по-детски искренним смехом, несвойственной никому другому нежностью и улыбками, раз за разом приковывающими взгляды всех вокруг. Чифую нравился каждому, с ним хотели дружить, с ним хотели проводить время, его выделяли из толпы. И именно Баджи был тем, кто держал его за руку. Так что какая разница, если Манджиро считает, что он это право выстрадал месяцами безмолвных взглядов в безучастные голубые глаза и ночами, проведенными в компании сомнительных ребят постарше и дешевого алкоголя? Сейчас ведь все нормально, все даже более, чем замечательно. Ведь Чифую Мацуно достаточно разбит, чтобы, зарываясь в уже порядком отросшие черные волосы, шептать чужое имя, а Баджи Кейске достаточно страдал, чтобы позволить себе невинную веру в их маленькую иллюзию взаимного счастья. Это все даже не сильно бросается в глаза. Чифую сам проявляет инициативу, - он любит целовать Баджи в красные от смущения щеки и громко смеяться над тем, как тот после пытается в возмущении стереть с лица несуществующие следы. На самом деле, конечно же, это притворство только ради заразительного и чистого смеха Мацуно, ведь будь его воля и Кейске позволил бы пометить себя в любых, даже самых откровенных местах. Просто потому что он никогда не был способен ему отказать и потому что на самом деле это до отвращения приятно – чувствовать свою принадлежность кому-то настолько потрясающему. Да, Майки возможно был прав, когда заявил, что Баджи законченный псих и ему с его стокгольмским синдромом уже давно пора лечиться. Доракен тогда добавил, что Чифую, если быть до конца откровенным, тоже стоит провериться. Мало ли, - вдруг у него и правда галюны и он искренне считает, что перед ним не Баджи. Они тогда впервые серьезно подрались. Но Кейске не считает себя виноватым. Потому что он знает, что его Мацуно не сумасшедший. Поломанный? Да. Но слетевший с катушек? Никогда. Ведь когда он мило, по-кошачьи улыбается и тянет нежно «Баджи-сааан» он не может видеть в нем никого другого кроме него самого. - Тора, - надрывно воет Чифую тыкаясь заплаканным лицом куда-то в область ключиц старшего. От него несет алкоголем и дешевыми малиновыми сигаретами, которые они с Такемичи наверняка под шумок стащили у Кисаки. Баджи прикрывает глаза и дрожащими пальцами перебирает спутавшиеся светлые пряди, прижимая парня ближе, - слышать чужое имя до сих пор больно, как бы он не пытался убедить себя в обратном, и сейчас его кроет, ему хочется кричать или кидать в стену и без того немногочисленную в их съемной квартире посуду, ему хочется поцеловать Чифую, чтобы он заткнулся и не имел больше возможности произнести это имя вслух. Ему хочется убить Казутору Ханемию. Потому что как он смеет не любить его Чифую в ответ. Как он смеет с неловкой улыбкой игнорировать случайные касания и не заслушиваться рассказами об очередной прочитанной манге. Как он смеет не задерживать взгляд на его мягкой улыбке и не думать о нем каждую гребанную минуту. Как он смеет иметь все то, о чем так отчаянно мечтает Баджи, и добровольно отказываться от этого? - Прости меня, пожалуйста, - еле слышно скулит Мацуно, смазано целуя его в уголок губ. Кейске обдает стойким запахом ликера, и он на пару секунд задерживает дыхание. Ему кажется, что он сможет это переждать, ведь он справлялся с подобным раньше. Он отлично умеет игнорировать реальность, ему вполне достаточно ощущать приятное тепло чужого тела в собственных руках. Чифую шепчет: - Я люблю тебя, Тора. Баджи чувствует, как уже его собственные слезы неприятно стекают по щекам. Раньше он никогда не произносил этого вслух.

***

Когда на следующее утро они просыпаются Чифую предсказуемо мало что помнит о своих словах. Или предпочитает делать вид, что не помнит. Баджи ему, в который раз, подыгрывает, ведь гораздо проще продолжать верить, что тихие искренние признания в любви и чужое имя, произнесенное с задушенной тоской и очевидным обожанием, - всего лишь дурной сон. Прикосновения Мацуно ощущаются в разы острее и ярче, Кейске кажется, будто он весь целиком сейчас один сплошной оголенный нерв, и он не уверен, нравится ли ему это чувство абсолютной беспомощности перед нежными поглаживаниями у основания шеи и спокойным мягким голосом, в очередной раз сокрушающимся о своей слабости к алкоголю. - Клянусь, больше я так в жизни напиваться не буду, - Чифую смешно кривится и улыбается, - еще и голова с утра болит. Никаких плюсов. - Правда клянешься? – как-то слишком тихо шепчет Баджи, осторожно поднимая взгляд и сталкиваясь с искренним непониманием в глазах напротив. Всего за секунду его охватывает паника, потому что он видит, как Чифую поджимает губы и явно собирается спросить, что он имеет ввиду. И Баджи не готов к этому разговору, он вообще понятия не имеет, почему сказал подобное, почему не смог как обычно сдержаться и расслабиться в родных объятиях. Вместо миллиона различных мыслей в голове у него нет ни одной, поэтому он, зажмурившись, словно школьник, целует Мацуно, выбивая из того удивленный стон, отчаянно молясь, чтобы тот просто отпустил эту нелепую ситуацию. Они ведь оба понимают, что подобные разговоры ни к чему хорошему не приведут. Парень отвечает почти сразу, аккуратно запуская руку в волосы Баджи, собранные в низкий хвост, и расплетая их. Он любил, когда во время поцелуев тот распускал свои волосы. Об истинной причине этого Кейске настойчиво старался не думать. - Что с тобой? – Чифую берет его лицо в ладони, когда он хочет перейти с губ на открытую шею, и напряженно вглядывается в потерянные глаза парня, - Что я вчера сделал? Баджи упрямо молчит, отводя взгляд, из-за чего Чифую только больше начинает волноваться. Он оглаживает большими пальцами чужие скулы и спрашивает еще раз, но уже тише и серьезнее: - Что я вчера сказал? - Разве это сейчас важно? – Кейске улыбается почти искренне, со всей нежностью, на которую был способен в такой момент, убирает его ладони с лица и все же опускается к шее, сразу же оставляя на ней легкие поцелуи, от которых, как он знал, Мацуно всегда плавился. Он знал о каждой смущающей особенности парня перед собой. Знал, что ему нравятся легкие, почти невесомые, прикосновения к талии. Знал, что у него крайне чувствительная шея и внутренняя сторона бедер. Знал, что ему необходим постоянный тактильный контакт и позволял прикасаться к себе в любое время и в любых местах. Он изучил его всего, и он любил каждую деталь. Дыхание сбивается, и он чувствует покалывание в области груди. Нечестно. Как же все это чертовски нечестно. Так нечестно, что хочется заплакать. - Баджи? Баджи, - Чифую слегка толкает его в плечо и принимает сидячее положение, и выглядит он так напугано, что Кейске становится нестерпимо стыдно за то, что он устроил, - пожалуйста, остановись и объясни мне, что не так? Тот отчаянно качает головой и вновь тянется за поцелуем. Парень отшатывается и это действует хуже, чем споры, крики и оскорбления. Это похоже на пощечину. - Почему ты не хочешь меня целовать? - Что? - Что мне нужно сделать, чтобы ты меня полюбил? – в глазах жжется и он даже не успевает заметить в какой момент начинает плакать. Злиться на Чифую в этой ситуации почему-то не получается, обвинять во всем Казутору тоже. Баджи до боли сильно прикусывает губу и чувствует себя до отвращения жалким. Все ведь было так хорошо, просто невыносимо хорошо, почему он начал это сейчас. Зачем Чифую вообще вчера признался в любви так искренне и так по-настоящему. Будто все, что имело для него значение весь вчерашний вечер, - всю его жизнь, - это Казутора. Не Баджи. Никогда не он. - Что я тебе вчера сказал? – голос у Мацуно холодный, звенящий, и когда Кейске поднимает взгляд он видит, что его слегка трясет, - умоляю, не молчи. - Ты не говорил со мной, - тихо отвечает он, - ты спутал меня с Ханемией. Чифую делает глубокий вдох и прикрывает глаза. Он все еще подрагивает, потому кутается в лежащий рядом с ними плед, чтобы скрыть это. Чем именно вызвана дрожь Баджи не знает, - может, страхом, может, стыдом, а может ему просто стало холодно. Это все не так важно. Гораздо важнее сейчас было исправить всю эту отвратительную, нелепую и болезненную для них обоих ситуацию, - вернуться к обычному состоянию, в котором все перманентно хорошо и не бывает неожиданных слез и признаний. В котором они держатся за руки, пока ходят по улицам, ужинают вдвоем за просмотром каких-нибудь глупых передач по телеку и любят друг друга. Так, как умеют, так, как им позволяет ситуация и в крошку раздробленное их же собственными руками ментальное состояние. Главное, что любят. Так ведь? - Это просто ошибка, Чифу, - осторожно начинает Баджи, прижимаясь ближе и тыкаясь парню в шею носом, привлекая внимание, - давай забудем? Я немного расчувствовался, но я в полном порядке, видишь? И ты тоже будешь в порядке. Ты просто много выпил – больше никуда тебя вместе с Ханагаки не отпущу, дурной. - Кейске, - Мацуно шмыгает носом и пытается заглянуть ему в глаза, - ты же понимаешь, что все не так. Видел бы ты себя сейчас. Боже, видел бы ты себя со стороны хотя бы раз, - он все же выбирается из слабых объятий и поднимает заплаканное лицо, в его взгляде ясно читается сожаление, - я так не хочу, чтобы ты становился похожим на меня. Но я просто … я не такой сильный, как Тора. Это из-за меня мы здесь, Кейске, мне так жаль. - Почему ты извиняешься, Чифу? – Баджи чувствует, как руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и понимает, что не хочет слышать ответ. Не хочет, ведь уже заранее знает его. - Может мне пока пожить у Мичи? Нам обоим нужно немного передохнуть, да? Баджи хочет ответить, что нет. Им не нужно никаких передышек, - это всегда означает неминуемое расставание, а это не то, к чему должны были прийти они, после стольких месяцев этого пускай иллюзорного, но счастья. Баджи хочет ответить, что он не сможет остаться здесь один, присутствие Мацуно будет душить его, ведь у него не будет возможности коснуться его, увидеть, обнять. Баджи хочет, чтобы этот разговор вообще никогда не случался. Но Баджи только сдержанно кивает, и добавляет, что это ему стоит перебраться к Манджиро. Напоследок он наклоняется, чтобы поцеловать парня в кончик носа. Чифую уворачивается.

***

- Чай будешь? Майки хмурится и нарочно не смотрит на Баджи, обозначая, что еще не забыл о его присутствии только подобными короткими вопросами. Тот задумчиво качает головой, а потом осознает, что так парень его не поймет, и выдавливает еле слышное отрицание. Ощущения какие-то странные. Точнее, их нет вообще. Кейске будто в вакууме, он не чувствует боли, не чувствует облегчения, не чувствует злости. Майки сказал, что его нервная система настолько устала от их с Мацуно тупых недоотношений, что просто отключилась к чертям, и это, если честно, уже даже не звучало как очередной бред. Он все еще хочет сейчас обниматься с Чифую на мягком ворсистом ковре в гостиной их квартиры, слушая песни из их общего плейлиста, но у него совсем нет сил даже на то, чтобы в который раз пожаловаться на то, как он этого хочет. Поэтому он продолжает сидеть за столом и ждать, пока Манджиро заварит ему очередной чай, который тому притащила Эма. Телефон со слегка потрескавшимся экраном лежит по правую руку от парня, - он все еще ждет, что Чифую позвонит, и бросает на него тревожные взгляды каждые пару секунд. Майки, замечая это, закатывает глаза. - Твои нервные подергивания не заставят его набрать твой номер, - раздраженно говорит он, кажется, впервые с момента, когда Баджи переступил порог квартиры, смотря ему прямо в лицо, - ты ко мне отдыхать и рефлексировать приперся? Так отдыхай и рефлексируй, а не топи себя в этой херне еще глубже. - Говоришь как Доракен, это жутко. Кейске сдавленно смеется, надеясь, что его попытка пошутить разрядит обстановку. Сано на это только выгибает бровь и тяжело вздыхает, неожиданно аккуратно ставя перед ним кружку с дымящейся жидкостью. Баджи смотрит в ответ с благодарностью. - Вот только давай без твоих этих спасибо. Хочешь реально отблагодарить – подлечи свою нездоровую зависимость. Может такие фантастические изменения и в Мацуно пробудят немного здравого смысла, и вы все втроем перестанете действовать мне на нервы своей Санта-Барбарой. В груди неприятно щимит от чувства собственной ничтожности и парень неопределенно кивает, отворачиваясь. Возможно его привязанность и была нездоровой, но рядом с Чифую он чувствовал себя хорошо. Даже если всегда знал, что для него он никогда не был тем самым, ради которого хотелось вставать по утрам или делать все эти глупые романтичные сюрпризы вроде сгоревших многослойных тортов на дни рождения или неаккуратно вырезанных открыток на годовщины. Баджи нервно усмехается – наверняка у Чифую все получилось бы идеально. В глазах самого Баджи уж точно. Он знал, что был ему дорог. Это было неоспоримым фактом – это можно было прочесть в его улыбках, объятиях, прикосновениях, поцелуях, - во всем, что Мацуно делал для него. Он правда любил его, но не так, как ему хотелось. Не так, как хотелось им обоим. И это может быть сколько угодно нечестно и причинять каждому, кто втянут в эту идиотскую историю, сколько угодно боли, но они бы никак не смогли это изменить. Они пытались, - переступая через себя и собственные чувства, закусывая губы до крови и сдержанно рыдая в душе, под размеренный грохот обжигающих капель (Чифую не знает, но Баджи слышал). Они пытались так долго, что Кейске уже и не помнит, какого это, жить без этих чувств. И вот он сидит на кухне у Манджиро, где когда-то впервые произнес вслух, что, кажется, по уши влюбился, и пытается собрать себя заново. Он знает – Чифую сейчас тоже изо всех сил старается разобраться в себе. Они ведь, не смотря не все различия, за столько лет бок о бок стали невыносимо, до глупых и совершенно не смешных шуток друзей, похожи. Они оба до сих пор продолжают пытаться. - А что Казутора? – вдруг спрашивает он, почему-то только сейчас обращая внимание на не к месту упомянутого третьего, и Майки нехотя отрывается от переписки с Рюгуджи. - А ты думал у тебя у одного дурная привычка заваливаться ко мне в два часа ночи, чтобы молчать, тупо пялясь в стену, и надеяться, что я открою в себе экстрасенсорные способности своей прабабки и прочитаю твои мысли? Ну так нет, вас таких на целую банду хватит, - он невинно улыбается, заметив смятение в глазах напротив, - Тора и мой друг тоже, если ты забыл. И твой. Просто к тебе он не пойдет, у него конечно тараканов в голове полно, но не таких диких. - Почему не пойдет? Манджиро задумчиво тыкает по экрану в течение долгих пяти минут, пытаясь как можно аккуратнее сформулировать то, что, видимо, уже давно следовало озвучить, а потом вздыхает и вновь поднимает взгляд на потерянного и даже слегка испуганного Баджи. - Потому что ты любишь Чифую, - Кейске в непонимании изгибает бровь, - и потому что, если бы ты узнал, почему последний год Тора так отчаянно старается избегать любых с ним встреч, ты бы его не понял. Парень подвисает, пока Сано вновь возвращается к своим несомненно увлекательным перепискам, давая ему время, чтобы осмыслить полученную информацию. Слова Манджиро не прояснили в ситуации ровным счетом ни черта, ведь формулировка была не полной, оборванной, какой-то скомканной и через чур осторожной. Баджи почувствовал легкое раздражение, когда осознал, что его друг просто попытался сделать так, чтобы этот разговор прошел как можно мягче. Но к черту – за те пару лет, пока с ним рядом находился Мацуно, он чувствовал боль самых разных масштабов и по самым разным причинам. И если сейчас кто-то думает, что сможет обойтись с ним хоть на йоту хуже, чем он сам обходился с собой все это время, то он круглый идиот. - Тора боится Чифую, потому что знает, что для него нет ничего проще, чем полюбить его в ответ. Майки говорит это неожиданно, просто как факт, ровно и совсем без каких-либо эмоций. В его интонации нет и намека на шутку, хотя первое, что хочет сделать Баджи, это неловко рассмеяться, потому что, ну, абсурд же. Полнейший цирк, самая настоящая клоунада. - Не неси бред, он не может любить Чифу. - Да? Почему? – Сано переводит на него усталый взгляд, - Потому что для того, чтобы любить кого-то, нужно быть полностью поглощенным этим человеком и бороться за него, а не сбегать, в попытках спасти всех, кроме себя? - О чем ты вообще говоришь? – Кейске шумно выдыхает, совершенно не понимая, в какой момент они начали говорить о такой высокопарной чуши и к чему его хотят подвести в итоге, - Казутора не может его любить потому что его никогда не было рядом. Ты хоть знаешь, сколько Чифу из-за него плакал? Ты видел хоть раз, как его трясло, пока он рыдал, обнимая меня, и надеясь, что он придет. Казутора его даже не знает, Майки! Он же понятия не имеет, кто такой Чифую Мацуно. - А Чифую Мацуно понятия не имеет кто такой Казутора Ханемия, - просто соглашается Манджиро, - потому что сам Тора сделал все, чтобы тот не узнал. Потому что он боялся, что одна неосторожная улыбка и ему останется только одно. - И что же? - Причинить боль тебе. Причинить боль Чифую. Причинить боль самому себе. Вы все – идиоты. Один хватается за свою нездоровую привязанность, разве что с рук не сцеловывая любовь, которая ему даже не принадлежит. Второй ломает себя, стараясь эту самую любовь перенаправить на кого-то, кто ее, вроде бы, больше «заслуживает», - Майки совсем не весело усмехается и тыкает указательным пальцем в уже давно потерявшего нить событий Баджи, - А Казутора просто знает, что если позволит себе сблизиться с кем-то вроде Мацуно, то и тебе разобьет сердце, и его в итоге заставит столкнуться с совершенно отвратительными последствиями. В общем-то, самый сильный из вас как раз Ханемия, но и звание самого тупого я бы тоже ему отдал. Кейске молчит, пустым взглядом рассматривая уже остывшую кружку чая перед ним. Манджиро, оценив ситуацию, качает головой и возвращается к телефону, отписываясь Доракену, что все могло пройти куда хуже и что по крайней мере парня не пришлось сдерживать от убийства Торы, на которое он бы несомненно решился, не правильно оценив ситуацию и посчитав, что все это время Мацуно страдал просто так. Майки бросает осторожный взгляд на окно и задумывается, - не пострадал бы тот гораздо сильнее, если бы у Ханемии не стояло столько барьеров и он бы сразу столкнул его с каждой темной стороной своей личности? Они сидят в тишине около двадцати минут. На кухне душно и практически нечем дышать, - Баджи не замечает этого, он и так дышит через раз. Сано дремлет, растянувшись на столе, поэтому говорить не с кем, да и, если честно, не о чем. Баджи вообще не думает, что сейчас сможет поддерживать разговор и связано формулировать свои мысли, - у него их и нет особо, кроме одной единственной. Поэтому он берет в руки телефон и набирает по памяти номер Чифую, совершенно игнорируя тот факт, что на часах далеко за полночь. Он просто знает, что тот не спит, поэтому, когда на том конце раздается неуверенное «ало?», выдает так ровно и уверенно, как только способен в такой ситуации: - Нам нужно поговорить. Встретимся завтра, - и прежде, чем ему успевают возразить, добавляет, - Это насчет Казуторы. Чифую молчит, явно сомневаясь, но все же утвердительно мычит и отключается, пожелав ему напоследок спокойной ночи. Проснувшийся от звука чужого голоса Манджиро сначала долго всматривается в изменения, происходящие на лице Кейске, а после медленно поднимается и подходит к нему, встревоженно подмечая, что он не спешит убирать телефон, желая остаться в этом моменте как можно дольше. Надеясь, что еще сможет хотя бы немного послушать сбитое дыхание и насладиться иллюзией еще совсем чуть-чуть. Но он не может, и прекрасно это понимает, поэтому улыбается и медленно опускает руку вниз, переводя взгляд на Сано. Тот замирает и чувствует, как сердце сжимается от охватившей его тоски. Щеки Баджи мокрые от непрекращающихся слез и волосы, беспорядочно спадающие на плечи, липнут к ним, делая и без того полностью разбитый вид парня жалким, до тупых болей где-то под грудиной и подрагивающих рук. - Что же делать, Майки, я так сильно его люблю, - говорит он срывающимся от едва сдерживаемых рыданий голосом. И Манджиро прижимает его к себе, чувствуя, как чужие руки хватаются за его футболку, - отчаянно, словно это последнее, что в жизни Баджи вообще осталось, - а на фоне раздается звон удара телефона об пол. Он прикрывает глаза, потому что у самого уха слышится задушенный и надрывный плачь последнего человека, которого он хотел бы видеть в таком состоянии. Глаза предательски щиплет от собственных, плохо скрываемых слез, и Майки едва слышно шепчет: «ты не один». Баджи слышит его очень отчетливо. Но Баджи совсем в это не верит.