no reflection

Ночь темна, уличные фонари едва заметно освещают гладь осенней Невы, отражаясь в воде мелькающими бликами. Кажется, что во всей северной столице царит покой и тишина, но никто не подозревает, что творится в башне Сергея Разумовского — основателя социальной сети Vmeste. Ещё минут десять назад рыжеволосый в гордом одиночестве распивал шампанское, закусывая успевшей остыть пиццей, наслаждался звенящей тишиной офиса, размышлял о том, какую бы ещё статую притулить вооон туда поближе к «Венере». На щеках Сергея лёгкий румянец, рот прикоткрыт, рыжие пряди разной длины небрежно спадают на взмокший лоб — Разумовский уже порядком расслаблен, но сам себе он не может позволить думать, что перебрал. Для него не бывает слишком много алкоголя, особенно — его любимого брюта, ведь он таким приятным теплом разливается по всему телу, заставляет мысли плясать весёлыми огоньками в синих глазах. Пошлые мысли. Обычно Сергей — скромняга, эта белая рубашка оверсайз, заправленная в свободные чёрные брюки, быстрые неловкие жесты — ну сама невинность. А сейчас хмель бьёт в голову, Разумовский откидывается на спинку серого углового дивана и издаёт шумный выдох. Ещё один глоток, и он облизывает губы, при этом ухмыляясь. С правого плеча спадает скользящая шёлковая ткань его любимого халата, обнажая точёные ключицы, которые растянутая чёрная футболка вообще никак не скрывает. Прикрывает глаза в предвкушении и рукой тянется вниз, к свободным штанам. Приподнимается слегка и приспускает ненужный элемент гардероба вместе с бельём. На камеры, расставленные по офису абсолютно поебать — слишком хочется получить разрядку, уж очень давно у него не было, даже с самим собой — был занят очередным обновлением соцсети, а потом куча совещаний, презентаций, званые вечера… Теперь Сергей в беззащитном положении, он может поклясться, что даже если кто-то сейчас ворвётся в помещение, ему будет всё равно, потому что уже и так заждался. У него уже давно стоит, и он сам не может понять, от чего — ему даже не понадобилась зрительная стимуляция, чтобы возбудиться, достаточно вспомнить одну из жарких ночей. Смачивает слюной ладонь и прикасается к эрегированному члену, прикусывает губы и шумно сглатывает — по телу от одного прикосновения пробегает электрический разряд, и он чувствует себя каким- то подростком, у которого чувствительность выкручена на максимум из- за гормонального всплеска. Смущается этих мыслей и останавливается, сам себе даёт время привыкнуть к ощущениям. Взгляд вниз не опускает, но чувствует своими длинными аристократичными пальцами, что член сочится смазкой. Бросает взгляд на дверь в офис — никого. «Харош паранойить», — успокаивает сам себя, хотя ощущение присутствия не покидает его разум, и от этого Разумовский не может полностью расслабиться. Плотнее сжимает свой орган рукой и большим пальцем задевает уздечку, шипит от буйства шампанского в крови и собственных грязных мыслей, в голову лезут сцены из порнухи, которую рыжий нет — нет да посматривает одним глазком, а ещё воспоминания о том, как на светском мероприятии в комнате для VIP-гостей драл девушку, имени которой даже и не знал. Сергей водит вверх- вниз по стволу, слегка начинает постанывать, и сам заводится ещё сильнее от собственных стонов. Не спешит наращивать темп- хочет растянуть удовольствие. То и дело задевает тонкими пальцами выступающие вены, перемещает ладонь выше, медленными движениями массирует головку и ещё сильнее откидывается на диван, стараясь принять ещё более удобное положение. Принимается активнее себе надрачивать, внизу живота всё сводит от приближающейся разрядки, Разумовский зажмуривается — так ощущения острее, он это давно просёк, чувствует, что скоро кончит — член активнее пульсирует, хочется смаковать этот момент до бесконечности. Мышцы предельно напряжены и от пробегающих по телу разрядов их аж сводит. Из этого делириума выводит голос. До неожиданности похожий на его собственный, но в то же время совсем другой. Фразы смешиваются с тяжёлыми шагами, пока в ушах у Сергея кровь стучит, а сердце лупит так сильно, что вот — вот и пробьёт собой грудную клетку. Разумовский кончает, не сдерживая глубокий гортанный стон, больше похожий на рык. Тело обмякает от оргазма, рыжеволосый пытается отдышаться, но этим лишь сильнее разгоняет пульс. До него уже успело дойти, что он тут не один, но пока что перевести взгляд в другую сторону не решается. Посторонний приближается, и приятное послевкусие сменяется мгновенной паникой. Понимает, что находится в крайне уязвимом положении и быстро пытается натянуть брюки на место. Рука Разумовского запачкана собственной спермой, и даже нечем вытереть. Сейчас это даже не важно. Перед Разумовским предстаёт Птица, опять. Ему не привыкать, что он заявляется вот так, но это ужасает каждый раз. На лице пернатого наглая ухмылка, губа разбита, мужчина слизывает длинным языком кровь с нескрываемым удовольствием. Пока Разумовский отходил от оргазма, Птица даже успел избавиться от костюма Чумного Доктора. Как это, блять, можно было не заметить. Теперь его практически близнец прямо перед ним — обнажённый, заведённый до точки кипения очередным убийством в целях санитарной чистки города от чумы. — Господи, ну ты прямо как тинейджер… Тряпка, — он смеётся так звонко, что этот звук эхом отражается от стен офиса и с тройной силой возвращается в исходную точку. Смотрит сверху вниз, лунный свет из окна отражается на жёлтой радужке глаз и делает взгляд Птицы ещё более жутким и… похотливым. Сергей нервно дрожит, руки не слушаются, зачем- то берёт тонкий высокий бокал со столика за ножку и роняет на пол, от чего тот бьётся на кучу осколков. Страх внутри возрастает, заполняя собой каждый уголок сущности Сергея, тревога тошнотой подступает в горлу, а количество выпитого лишь усугубляет ситуацию, ядрёная смесь из ощущений корнями оплетает всё тело и не даёт шанса двинуться с места. — Какого хуя ты здесь…- Разум не успевает договорить фразу, как Птицы грубо берёт его за волосы и прижимает к себе, заставляя миллиардера оказаться буквально в миллиметре от здоровенного члена мужчины. Кровь, огонь и правосудие его возбуждало настолько, что кровь в жилах закипала от выброса адреналина. И от этого напряжения просто необходимо избавиться. Он делал это таким образом и раньше, и Сергей, просто не в силах противостоять, рискуя сделать себе только хуже, не сопротивлялся этому. Стыдно признаться, но иногда он сам кайфовал от этого, потому что это в нём говорила склонность к мазохизму, развившаяся ещё в бытность приютского изгоя — ему так часто доставалось, что одну боль он сублимировал другой, до крови кусая губы и оставляя сигаретами ожоги на мраморной коже. Серёжа впивается ногтями в обивку дивана, чтобы с него не свалиться, а правой рукой держится за бедро пернатого, оставляя на нём красные полосы. — Блять, рот открой! , — голос Птицы грубый, нетерпеливый, и при этом заставляющий гореть от нетерпения вперемешку со стыдом. Разумовский мешкается, за что Птица лишь сильнее тянет его за рыжие пряди. Он зол и не намерен повторять дважды. — Глухой что ли? Шире! Сергей понимает, что у этой игры нет никаких правил, поэтому пытается унять дрожь и просто потеряться в этом моменте. Перемещает правую руку с бедра и обхватывает ей член Птицы у основания, делает это неуверенно, и чувство превосходства пьянит мужчину, перед ним Разумовский слаб и немощен. И нельзя сказать, что это чувство не нравилось нижнему. Вдыхает и берёт в рот набухшую головку, на что Птица издаёт нечто, похожее на полустон. Долго задерживается на одном месте, боясь взять глубже, борется с рвотным рефлексом, но продолжает сосать, причмокивая, этот звук безумно пошлый и Птице просто сносит от этого крышу. — Глубже… — уже не так требовательно произносит, и Сергей понимает, что сам возбуждается от происходящего. В такие моменты рыжеволому проще притвориться, что всё это лишь сон, а значит — можно отпустить себя и дать волю собственным демонам, его член начинает твердеть, и пернатый это замечает. — Боже, блять, да у тебя самого встаёт, — опять этот тон снисходительный. Он знает, как такие вещи действуют на Тряпку, знают, что даже дрочит он, вспоминая такие ночи. Птица кладёт голову на макушку Сергея и сильнее насаживает на себя, Разумовский не успевает сделать вдох, как мужчина начинает грубо трахать его в рот, по щекам скатываются слёзы, Птице пиздецки хорошо, но вдруг отпускает Разумовского, чтобы тот мог отдышаться. — Какая прелесть… знал бы кто, как ты отсасываешь, чаще бы были шутки о том, как ты сколотил такое состояние…- Птица наслаждается собой, стонет, закусывает губу, от чего из раны выступают капли крови. Снова насаживает грубее и глубже, Серёжа почти без сил, еле удерживает равновесие. Член во рту начинает сильнее пульсировать, и пернатый чувствует, что сейчас кончит, но это пока что в планы не входит. Сергей осознаёт, что его никто больше не держит, и остраняется. Смотрит на Птицу с вожделением и непониманием, синие глаза в лунном свете кажутся практически чёрными, на щеках блестят дорожки от слёз. Чего ожидать дальше? Птица чертовски хочет получить разрядку, но правила игры этого не позволяют. А игру он сам придумал. Только что буквально. — Снимай с себя всё! — приказ, которого страшно ослушаться. Руки дрожат, ноги ватные — не слушаются, стояк каменный, и это безумно пугает Разумовского, ведь это же ненормально? Хотя какие- то там деления на чёрное и белое? Эти двое сто лет назад вышли за рамки социально одобряемых конструктов. «Трахаться с мужиком ненормально, а жечь людей пиздец как нормально?» Разумовский снова медленно стягивает с себя нижнюю часть одежды. Смотрит на Птицу стыдливо, стесняясь того, что он хочет, чтобы его сейчас трахнули. Хочет почувствовать его длинный объёмный член внутри. — Повернись лицом к картине. И нагнись, — опять приказ. Пряди Разумовского спутаны, липнут ко взмокшему лбу, дыхание настолько сбито, что он чувствует, как вот — вот задохнётся. Слушается. Бросает взгляд на картину, и ловит себя на мысли, что трахаться перед таким произведением искусства — кощунство. Поэтому прикрывает глаза, понимая, что так ещё хуже ловит баланс, чувствует каждой клеткой тела, как шершавая обивка дивана неприятно натирает кожу. Алкоголь, хоть и слегка выветрился, бьёт по мозгам и делает такую простую и привычную позу нереально сложной в исполнении. Чувствует вес чужого тела на диване сзади себя. Птица придвигается предельно близко, горячее дыхание опаляет шею, мужчина убирает мешающие пряди и оставляет мокрые поцелуи. Разумовский съёживается, ему и страшно, и безумно хочется этого. Прокладывает дорожку из поцелуев начиная от шейных позвонков и по всему хребту. Резко отстраняется, Сергея это пугает. Не то чтобы страх боли, а неизвестность. До такого ещё не доходило. Никогда. Чувствует, как Птица пальцем массирует вход, пытаясь его расслабить. Сергей дышит рвано, стояк такой твёрдый, что терпеть нереально — хочется потянуться рукой к члену и начать надрачивать себе, чтобы кончить ещё раз, но очень страшно, что ему не понравится такая вольность, поэтому терпит, изнывая от напряжения и буйства чувств. — Тихо, соберись…- тембр голоса завораживает, но совсем не успокаивает. — Ты такой, блять, такой… ты бы себя видел… Тряпка, — Серёжа закипает всё сильнее, это прозвище бьёт где- то по прожилкам, отдаётся в голове нервной пульсацией. Птица решает выключить режим садиста на пару минут, выдавливает на пальцы немного смазки и аккуратно вводит в анальное отверстие. Сергей морщится от прохлады и неприятных ощущений. Больно и унизительно. И нравится. Дав пообвыкнуться, вводит второй, от чего Разум всхлипывает, закусывает губу, чтобы не вскрикнуть — не хочет, чтобы Птица чувствовал его слабость. — Больно? — блять, да, ему больно, но уже охота довести дело до конца, а потом допить эту бутылку и забыть, притвориться, убедить себя, что ничего этого не было. Сергей привыкает и начинает двигать бёдрами, откровенно прося о большем. Разумовский расслабился, перестал так сильно сжиматься, мышцы перестали деревянеть от страха. Птица вытаскивает пальцы, Сергей в предвкушении тяжело вздыхает. Совсем не от страха. Пернатый не скупится на смазку, выдавливает довольно много, распределяет по члену, от чего сам вздрагивает. Он сейчас предельно чувствительный, как бы не сорваться. Подставляет головку ко входу и ждёт. Мучает. Хочет слышать, как Тряпка его просит, знать, как же он сейчас слаб. — Чего ты ждёшь? , — Сергей подаёт голос. Надо же. — А ты попроси. Чего ты хочешь? — Хочу, чтобы…- мысли путаются безумно и безудержно, скатываясь в один клубок. — Чтобы что? — Чтобы…- голос предательски ломается. И как признаться себе в этом? Птице признание не нужно, Птица и так видит, чувствует. Но момент осознания постепенно надламывает Разумовского, ослабляет, рушит остатки уверенности. — Трахни меня…- сказал. Глаза прикрыты, губы нервно дёргаются. Он готов. И слаб в своём вожделении. Птица резко толкается внутрь, Разум вскрикивает. Больно. Но останавливать не хочется. Это заводит Птицу ещё сильнее, и он двигается слишком резко и слишком охуенно, жжение сменяется удовольствием, каждый толчок задевает простату, и тело прошибает током, глаза закатываются. Сергей до белеющих костяшек впивается в обивку, Птица вбивается жёстко, шлёпает Тряпку по заднице, оставляя следы на коже. Разум смелеет и тянется рукой к члену, прикасается к возбуждённой плоти и начинает надрачивать. Комбинация ощущений вводит в состояние безумия, вокруг будто ничего не существует. Сергей сжимается вокруг большого члена, и Птица по- блядски стонет, ему пиздец как хорошо. Ещё несколько движений руки, несколько глубоких до боли толчков, и Разумовский кончает на серую обивку с беззвучным криком. Птица следом изливается внутрь Разумовского. Тела обмякают, и они оба падают на диван, обессиленные и чертовски довольные. У Сергея щёки красные, ему стыдно. Стыдно за то, как было хорошо. А Птица знает, что это повторится.