Там, на неведомых дорожках...

      Ох уж и скучно было Сашеньке нонче на болотах, ох уж и тоскливо. Вороны серые кружили над топями, перекликались между собой, думы важные, да грустные, карканьем своим разгоняли, лишь больше печаль в груди удушливую поднимая. Смеялись русалки где-то вдалеке, костями молодца очередного глупого хрустели так аппетитно, что Александр и сам подумывал присоединиться к пиршеству знатному, да токмо кусок в горло совсем не лез. Влюбился Сашенька, да так, что без памяти. Все на свете позабыл от чувств своих горячих, все дни напролет проводил лишь в ожидании встречи трепетной, и о пище, и о воде забывая. Глумились над ним русалки, кружили вокруг, смеялись, ведь не в витязя какого, не в богатыря крепкого, не в деву прекрасную, что свет лунный, влюбился Александр. К колдуну могучему, бессмертному, до золота жадному и скупому, злому и грубому, сердце трепетное легко, и ничего поделать с этим водяной совсем не мог. К Яге даже ходил, лекарства просил, чтоб потушить пожар внутри себя, да отправила она его обратно восвояси, в болота свои, плюнув вслед, да приговаривая, что все полы ей чистые намочил с такими вот глупостями. Нет ведь зелья такого, чтоб влюбить, так и нет трав таких, что разлюбить заставят. Тут даже старуха бессильна со всеми своими знаниями и колдовством.       Вот и печалился Сашенька уже день какой. Ладно ведь еще, если б не взаимны чувства были его, да только вот на признание трепетное Кощей Московский ответил взаимностью, поцеловал так, что уста бледные, синеватые, вмиг в алый окрасились. К себе жить пригласил, целое озеро рядом с замком своим сотворил силами тварей лесных. Саше бы радоваться, как дитю малому, как русалкам утопленнику, а все на сердце не спокойно было.       Яга Камалия поговаривала, что Саше бы трав от глупых мыслей попить, ведь совсем много воды в уши натекло, раз булькает теперь в голове зловонная жидкость и жить спокойно не дает. Да разве есть такие травы, что печаль разгоняют? Поверил ведь ей однажды, хлебнул из чарки глиняной отвара горького, да очнулся на дереве, в окружении птиц. Одна ворона даже в темечко клюнула, больно так, что больше на такие подвиги Александр не был готов решиться.       Тоску надо чем-то другим разгонять. Поцелуями Кощея Московского, например, да токмо тот совсем с катушек слетел о каком-то витязе все время поговаривая, да о желании со свету его сжить. Сашенька сначала слушал внимательно, ладошками мокрыми по лицу гладил и без устали безумные глаза целовал, а после устал так от разговоров этих. Перестал Кощеюшка целовать его так же сладко, как прежде, к озеру его совсем не захаживал, а стоило Александру в замок подняться, как тут же ругаться начинал, что опять кругом лужи одни и теперь рискует он кости свои древние поломать, поскользнувшись на одной из них. Сашенька тогда обиделся до глубины души своей, и обратно к себе на болота вернулся, где и вздыхал от любви своей к бессердечному Колдуну. - Сашка, смотри, какой молодец нынче мясистый попался, айда с нами косточки его обгладывать, а? – смеется одна из русалок, предплечье с еще уцелевшей кистью протягивая. Уж больно любила Гатчина пальчики мужские обгладывать, а тут сама протягивает, делится, значит и правда совсем плохо выглядел Александр в пучине своей тоски. - Не хочу, моя дорогая, ни ручек, ни ножек не хочу, - повесил голову водяной, руки свои бледные, синевой отдающие, разглядывая.       Русалка губы сочувственно поджала, кивнула сдержанно и вновь к сестрицам и братьям двинулась, воду расплескав и забрызгав сидящего на камне Сашеньку. Тот уже дня три к еде не притрагивался, застыв в ожидании возлюбленного своего. Леший говорил, что терпение – оно всем воздается по заслугам. Саша не поверил, ведь как верить тому, кто мухоморами в лесу питается, а тот оказался прав. Черт бы его побрал, этого старого защитника леса. - Ну и чего ты ушел сюда? – голос, могучий, звонкий, за спиной раздаётся, и напуганный резким звуком Александр тут же в воду падая, в трясине запутавшись, под смех заливистый. Не любил Сашенька, когда смеялся над ним кто-то, но ему – он мог простить все, даже засуху внезапную. - А ты зачем за мной на болота последовал? Тут же мокро, а ты не любишь, когда сырость, - фыркнул водяной, старательно зелень болотную из волос доставая и хмуря тонкие брови. А сам в душе едва ли не пел от радости, что не ложь все клятвы о любви были, что правда всё. - Люблю, - широко улыбается Кощей, глазами сапфировыми из темноты загадочно блестит, - тебя же люблю, значит и сырость эту твою – тоже люблю.       Сдаваться так просто улыбке этой Александр не собирался. Повелся уже однажды, а после слезами своими дожди пролил на леса и села такие, что затопило дороги все, и, небось, парочку кораблей ко дну пошли, на радость русалкам. В конце концов, пусть и подтухшая, а все-таки пища. - Не пойду я к тебе, Московский, не верю я тебе, - ворчит Александр, из воды выбираясь и без толики страха подходя к колдуну, вставая перед ним как есть, со всей своей статью и осанкой, прикрыв срам свой лишь трясиной болотной. - А ты поверь, - не сдается Московский, руку свою протягивает, перстнями золотыми увешанную, по щеке холодной и мокрой гладит, - поверишь, так я тут же в мужья свои законные возьму, и до конца дней наших любить и целовать буду. - Яга Камалия подсказала небось? Сам точно бы не додумался. - Нет, сам. Я тебе там в озеро твое лилий насажал, красивые, как ты любишь, - Московский подходит ближе, за талию приобнимает, накидку свою атласную не щадит совсем, позволив пропитаться ей болотною водицею. В глаза смотрит с искренностью такой, что Сашенька не выдерживает, лужицей растекается, ближе прижимаясь и позволяя увести себя глубже в лес, за деревьями от жителей болотных скрываясь. - Хорошо, пойду я с тобой, только вот в мужьях ты меня не увидишь, - смеется Александр, на коня верного, Кощею принадлежащего, залезая ловким движением, - кто же так руки и сердца просит, как ты, неотесанный? - Я жених видный, - спокойно парирует Московский, следом на коня запрыгивая, ближе к Александру двигаясь и со спины прижимаясь, приобнимая, - злата у меня много, столько, что во всей округе столь богатого не сыщешь! - Вот и чахни сам над своим золотом, мне оно не нужно совсем, - лукаво улыбается водяной, с удовольствием прижимаясь к спине возлюбленного, согреваясь теплом хрупким, - я и сам приданным обладаю не маленьким! У меня в подчинении восемнадцать озер, тридцать шесть болот и не меньше сотни луж! Что мне твое золото, что я только делать с ним буду…       Московский замолкает ненадолго, погружаясь в задумчивость. Не видывал он раньше существ, что от золота отказывались, да и людей таковых не встречал. Каждый до его богатств ручонку свою жадную протягивал, да только никто еще не добрался. Тут же он сам Александру имущество свое предлагал, впервые в своей долгой жизни, а он нос воротил, да еще и своим хвалился. Непорядок. К Яге вновь за советом обращаться не хотелось совсем, ведь опять обсмеет да колкость какую скажет, травами своими одурманит и к черту пошлет. А зачем ему, Кощею Московскому, к черту этому ходить? Чтоб дань собрать и еще богатства свои расширить? Так черти сами к нему бегают, монеты золотые носят, да девиц прекрасных. Не нужны они все Кощею, ему этот водяной нахальный нужен со своими лужами и ладошками мокрыми, которые на такие вещи способны, что и думать срамно. Срамно, да хорошо, до звезд перед глазами. - А чего изволишь, утопец ты мой ненаглядный? Проси все, что душе угодно, завтра же к ногам твоим брошу, и лужи по дому оставлять разрешу!       Сашенька и сам задумывается, чего бы ему такого попросить, ведь всем одарен был в жизни своей нелегкой. На утопца даже не обижается, смотрит на небо звездное, сквозь деревья выглядывающее, и мысли в голове ворошит. Звезду с неба, быть может, попросить? Да токмо зачем она ему, её ж на шею не повесишь, болото ей не украсишь, за ужином не съешь. Что-то практичное надо, и красивое, чем можно жилище свое новое облагородить. - Принеси мне голову богатыря того твоего, на блюдечке, я её возле дома на кол насажу, чтоб путники пугались, - мечтательно тянет Александр, - красиво будет, особенно с теми лилиями, которыми ты мое озеро засадил!       Кощей в ответ смеется громко, заливисто, Александра к себе лицом разворачивает за подбородок и целует жадно, сделку их сим самым подкрепляя. Хорошо у Сашеньки на душе, так хорошо, что кажется, вот-вот сердце мертвое забьется от чувств сильных. Ежели исполнит его просьбу Кощей Московский, то быть женитьбе. Пир устроят на весь мир! Ох уж и обрадуется Яга Камалия, что двое идиотов наконец-то вместе сойдутся вновь, перестав ей нервы её трепать. - Ну не на мне же, - недовольно фыркает конь, переходя на галоп и заставляя влюбленных оторваться друг от друга внезапной тряской. - Помолчи, - шикает Кощей, крепче к себе Александра прижимая, - и вези нас домой скорей. Нам к свадьбе готовиться надо!