Почувствуй мою душу

Как только Мэй стало лучше, она практически вынудила Беатрис отпустить её из лазарета — это случилось через пару дней после начала шестьдесят первой экспедиции. К тому моменту Мэй уже практически выздоровела, но пришлось пообещать пить лекарства, чтобы не заболеть снова, беречь себя и не нервничать — последний пункт казался невозможным, но Мэй поклялась Беатрис, что будет соблюдать рекомендации. Однако болезнь в любом случае уже отступила, жар исчез без следа, слабость должна была пройти со временем, а остальное Мэй не волновало. Главное — она больше никого не заразит и может продолжить работу. Эти пять дней в лазарете были самыми нервными за последнее время, но после странного сна внутри Мэй что-то изменилось — она никак не могла понять, хорошо это или плохо, поэтому просто констатировала факт. Казалось, что вечно натянутая до предела струна лопнула, но это, вопреки ожиданиям, не стало причиной катастрофы — вообще никакой катастрофы не произошло. Может быть, Мэй в самом деле отпустила всё, что отравляло её изнутри — по крайней мере, сны о прошлом и кошмары оставили её в покое, но на их место пришла бессонница. Однако лучше не спать и коротать часы за чтением или бумажной работой, чем страдать из-за ужасных видений, от которых никак не получалось избавиться. Мэй было жизненно необходимо оправдаться хотя бы в собственных глазах после почти недели полнейшего безделья и убедить себя, что она всё ещё полезна, поэтому она с огромным усердием взялась за бумажную работу, которую для неё оставил Леви. Ничего сложного не было — отсортировать, написать, переписать, подшить, переподшить, посчитать, пересчитать. Обычные задачи, которые она скоро научится делать с закрытыми глазами. В первое рабочее утро Мэй сходила в архив и забрала всю почту. За время её болезни Леви пришло огромное количество писем, с которыми ему придётся разбираться после возвращения. Мэй тоже написали — пришёл ответ на её запрос в кадетский корпус. Теперь она знала, что Эрика и Лию отправили в западный лагерь, не к Шадису. Хорошо это или плохо — покажет лишь время. Среди небольшой стопки нашлось ещё одно письмо от тётки. Наверняка оно было полно злости, обиды, проклятий и обвинений, но Мэй этого никогда не узнает, потому что она сразу же порвала и выкинула конверт, едва увидев имя отправителя. Эта женщина не заслужила внимания, сочувствия или помощи — пусть хоть подавится собственной желчью, потому что теперь Мэй ничего с ней не связывает. После того фокуса с чаем оборвалась последняя нить, за которую тётка могла дёргать, чтобы манипулировать, а болезнь и несколько дней наедине с кошмарами и воспоминаниями заставили чувство вины заткнуться. Можно было бы сказать, что всё дело во сне о разговоре с копией в Хлорбе, но Мэй не верила в мистику, поэтому предпочла не думать про весь этот бред и сосредоточиться на работе. Большую часть времени она проводила одна — сама ела, сама сидела с бумагами, сама ходила на конюшню к Каштану, видя двух других оставшихся разведчиков издалека и перебрасываясь короткими фразами с работниками столовой и конюхом. Зная, что Леви вернётся нескоро, Мэй с чистой совестью дремала на диване в кабинете — и никто не мог помешать ей сделать это. В свою комнату возвращаться было страшно, потому что там Мэй сильнее прежнего ощущала одиночество. Пока остальные разведчики рисковали своими жизнями, убивали титанов и спали у костров под открытым небом, Мэй томилась в штабе, и лишь в кабинете странное чувство оставляло её в покое. Она прекрасно понимала — дело было в том, что она находилась среди вещей Леви. Чайник, в котором он всегда долго и сосредоточенно заваривал чай. Чашка, из которой он пил и которую усердно мыл после каждого чаепития. Стопка открытых писем, с которыми он не успел разобраться перед отъездом. Папки, которые он просматривал накануне экспедиции. Перо и чернильница, которые он всегда убирал в ящик, но в этот раз почему-то оставил на краю стола. Мэй ждала встречу с Леви и боялась её — она скучала по нему, как ни по кому прежде, но в то же время прекрасно понимала, что ей придётся объяснять своё поведение. Не хотелось даже думать об этом разговоре… Накануне возвращения разведчиков из экспедиции Мэй, несмотря на небольшое количество сил, собралась и поехала в Трост — у неё на руках имелся список вещей, которые были нужны Леви. К тому же она решила купить что-нибудь в благодарность Беатрис и Анье за то, что они ухаживали за Мэй, и заглянуть к аптекарю, потому что чувствовала, что не справляется со своими переживаниями. Снотворное почти закончилось, но Мэй помнила об успокоительном, которое Лукас собирался ей посоветовать… Надо хотя бы попробовать — может, тогда и необходимость в снотворном отпадёт. Город, как и прежде, жил своей жизнью, разве что из-за прохладной погоды народу на улицах было поменьше. Мэй шла по своим делам, кутаясь в шарф и куртку — находясь в толпе, разговаривая с торговцами и глядя на других людей, она чувствовала себя не так одиноко, как в практически пустом штабе, где её лучшим собеседником был собственный конь. Немного побродив между лавками, Мэй решила купить в подарок Беатрис и Анье чай и коробку хороших конфет — не слишком дорого, чтобы не было неловко, но и не слишком дёшево, чтобы не чувствовать себя глупо. С чаем проблем не возникло — благодаря Леви Мэй знала, где купить хороший и не остаться с дырой в бюджете, а вот из-за конфет пришлось побегать, но в конечном итоге всё было найдено. Наконец-то вздохнув с облегчением, Мэй отправилась покупать вещи из списка Леви. У неё была мысль навестить Урсулу, но из-за переживаний последней недели она не чувствовала в себе никаких сил, поэтому решила отложить это дело до лучших времён, хотя бы до тех пор, пока не вернутся разведчики и Мэй не извинится перед Леви за то, что выставила его из лазарета. Тогда она будет твёрдо стоять на ногах и сможет быть опорой для другого. В тот момент, когда Мэй сосредоточенно выбирала новые перья, за спиной раздался знакомый голос: — Привет, Мэй. Она вздрогнула и обернулась — в шаге от неё стоял Леон. В глаза сразу же бросилось, что он, как и Мэй, был в повседневной одежде, но чересчур красивой и опрятной, а волосы его были уложены аккуратнее обычного. Куда это он так вырядился? — Да ладно. Неужели Трост настолько маленький город? — она вопросительно выгнула бровь, тут же забыв о перьях. — Наверное. Я просто шёл, увидел тебя в толпе. Думал, мне показалось, но нет, — он усмехнулся. — Ты тут откуда? Уже вернулась из экспедиции? — Меня не взяли, — Мэй засунула руки в карманы. — Из лазарета выпустили только пару дней назад. — Что случилось? — Леон нахмурился. — Болела, подхватила какую-то дрянь. Сейчас уже всё в порядке. — Осенью немудрено, — он пожал плечами. — Наверное, — Мэй натянула улыбку и посмотрела на брата. — А ты что тут делаешь? — У меня выходной. Решил вот… прогуляться, — он потёр шею. — Погода сегодня подходящая, — она кивнула. Леон сжал лямку сумки, а затем вдруг спросил как-то невпопад: — Ты сильно занята? — Мне скоро нужно в штаб возвр… — Хочу познакомить тебя кое с кем, — перебил он её. Мэй нахмурилась и собралась спросить, с кем именно, но Леон, явно волнуясь, снова её опередил и сказал: — Я встречаюсь с девушкой и хочу представить вас друг другу. На несколько мгновений между ними повисла тишина, которую нарушали голоса других покупателей. Осознав слова Леона, Мэй ляпнула: — Всё настолько серьёзно? Он откашлялся и кивнул, на секунду поджав губы. Кажется, эти слова и этот жест стоили ему больших усилий — они редко откровенничали. Леон встречался с несколькими девушками, но обо всех этих романах Мэй узнавала случайно и от общих знакомых, а брат, в свою очередь, ничего не знал об Итане и тем более о Леви. Что же теперь изменилось? Они повзрослели? Отношения между ними поменялись после всего произошедшего за последние годы? У Леона всё настолько серьёзно с этой девушкой? Что вообще нужно делать в таких случаях? Ей нужно их благословить? И должна ли Мэй ответить взаимностью на его откровение?.. Ответов не было, а тишина затянулась, поэтому она спросила: — Давно вы вместе? — Пару месяцев. — Ну… — Мэй слабо улыбнулась. — И когда ты хочешь нас познакомить? — Сейчас. Она замешкалась, но решила не отказываться — для Леона это был большой шаг, и ей хотелось поддержать его. — Хорошо, пойдём. Брат просиял и кивком позвал Мэй за собой в сторону дома напротив — только в то мгновение она заметила стоящую на углу высокую девушку в красивом тёмном платье и длинном вязаном кардигане. Её светлые волосы были уложены в аккуратный пучок, а мягкая улыбка стала ещё шире, когда она увидела Леона. Мэй сжала рукав куртки, ожидая представления. — Мэй, это Ирма, моя… девушка, — заговорил Леон. — Ирма, это Мэй, моя сестра. Мэй услышала, как брат запнулся — сразу стало ясно, что всё в самом деле серьёзно, потому что он совсем редко использовал подобные слова. Как же Леон изменился… Морально вырос, стал смелее, спокойнее и серьёзнее — небо и земля по сравнению с тем, каким он был до учёбы в кадетском корпусе. В груди проснулось странное чувство, но Мэй быстро поняла, что это — радость и гордость за брата. Как только с формальным знакомством было покончено, Ирма широко улыбнулась и сделала шаг вперёд, протянув руку. — Мэй, очень рада! — Взаимно, — она пожала руку, которая оказалась мягкой и лёгкой — полная противоположность крепких и мозолистых ладоней Мэй. — Я много о тебе слышала! Офицер Разведкорпуса, адъютант капитана Леви, героиня битвы за Шиганшину… — Ирма положила вторую руку поверх ладони Мэй. — Сестра Леона. Я очень хотела с тобой познакомиться. Ты именно такая, какой я тебя представляла! Мэй не успевала за её потоком слов и не могла прервать её, поэтому, едва Ирма сделала паузу, сказала первое, что пришло в голову: — Рада, что сумела оправдать ожидания. — О, более чем! Поджав губы, Мэй не стала говорить, что узнала о существовании Ирмы всего пару минут назад. Вглядевшись в лицо новой знакомой, она решила действовать мягче, чтобы не подставлять Леона, и спросила: — Как вы познакомились?.. Ирма отпустила руку Мэй, собираясь ответить на вопрос, но вмешался Леон, который будто только и ждал момента, чтобы вклиниться в разговор: — Ирма сестра Фила, моего друга. Мы с ним служили в Каранесе, потом перевелись сюда. Он нас и познакомил. Сестра друга — интересно, но не неожиданно. Мэй кивнула, не переставая сдержанно улыбаться — о чём ещё говорить, она не знала. К счастью, благодаря Ирме пауза не успела затянуться. — Леон, как ты смотришь на то, чтобы Мэй присоединилась к нам? Брат тут же прочистил горло и спросил, переведя взгляд на Мэй: — Мы идём в ресторан неподалёку. Составишь нам компанию? Судя по его взгляду, он не был против того, чтобы она пошла с ними, но Мэй чувствовала, что из-за этого внезапного знакомства силы начали стремительно покидать её, будто в ведре, полном воды, кто-то проделал дыру, и теперь жидкость вытекала на землю. Внешний вид Мэй не подходил для похода в ресторан, она не рассчитывала на эту встречу с Леоном и знакомство с его девушкой, к тому же не хотелось быть третьей лишней, поэтому она сказала: — Спасибо за приглашение, но я на службе и мне нужно возвращаться в штаб. Дел много, завтра разведчики возвращаются из экспедиции, — вздохнув, она снова натянула улыбку и добавила: — Буду рада встретиться и пообщаться как-нибудь в другой день. Взгляд Ирмы погрустнел, но всего на секунду — она больше ничем не выдала своего разочарования. — Я тебе напишу, — Леон кивнул. — Хорошо. Мне пора. Рада знакомству, Ирма. Обменявшись с ними кивками на прощание, Мэй пошла обратно к лавке, в которой продавали перья.

* * *

Лукас как всегда оказался на месте и с радостью встретил Мэй… госпожу Клэр. После короткого, но очень подробного объяснения он продал ей склянку с успокоительным, которое должно постепенно стать заменой снотворному. Она убедила себя, что покупала его на всякий случай, потому что с её тревогой, которая могла нагрянуть в любой момент, что-то всегда должно быть под рукой, но Мэй не хотела и не собиралась впадать в зависимость. Ей нужно ясно соображать, чтобы выкладываться на сто процентов и в бумажной работе, и в бою. Когда Мэй, закончив со всеми делами, уехала из Троста, снова пошёл дождь, но они с Каштаном успели вернуться в штаб до того, как дорога превратилась в мерзкую кашу. Штаб, как и всю прошедшую неделю, встретил их молчанием. На конюшне было тихо. Во внутреннем дворе было тихо. В коридорах было тихо. От одиночества в этом уже ставшем родным месте Мэй начинала сходить с ума, но держала себя в руках только благодаря мысли о том, что разведчики вернутся на следующий день. Тогда она увидит рядовых и Анью, своих друзей и подчинённых, Ханджи и Леви… В штабе перестанет быть настолько тихо и пусто, всё станет как раньше. Нужно лишь подождать ещё совсем немного. Совсем чуть-чуть. На конюшне Мэй как всегда расседлала Каштана и почистила амуницию, после чего вернулась в свою комнату — она не спала там с тех пор, как выписалась из лазарета, и проводила в кабинете практически всё время, заглядывая к себе лишь для того, чтобы что-нибудь забрать или переодеться. Она окинула взглядом нетронутые вещи: одежду, книги, незаправленную постель. Нужно будет убраться здесь. Мэй надела униформу и привела себя в порядок, после чего взяла коробку с чаем и конфетами и отправилась в лазарет. К счастью, Беатрис оказалась на месте — она сосредоточенно перебирала лекарства. Стол, обычно чистый, теперь был весь заставлен полными и полупустыми склянками и банками, в углу лежал большой исписанный журнал, в котором, видимо, вёлся учёт. Едва хлопнула тяжёлая дверь, Беатрис подняла голову и, окинув Мэй хмурым взглядом, спросила: — Что такое? Вам плохо? Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а затем Мэй усмехнулась и, натянув улыбку, покачала головой. — Нет. Всё в порядке. Беатрис внимательно осмотрела её, будто не доверяя, а затем увидела коробку, которую принесла с собой Мэй. Она не стала тянуть и протянула медсестре подарок. — Это вам. Взгляд Беатрис стал удивлённым, но она будто через силу придала себе суровости и скрестила руки на груди, вопросительно выгнув бровь. — Что это? Взятка? — Благодарность вам с Аньей за то, что поставили меня на ноги. Спасибо. Несколько мгновений Беатрис явно сомневалась, принимать подарок или нет — на её суровом лице то и дело мелькали эмоции, но слишком быстро, чтобы их можно было отличить. Из-за этого Мэй успела пожалеть, что вообще ввязалась в эту авантюру, но, в конце концов, медсестра сдалась и забрала коробку. — Думаю, после нашего “интервью” вы догадываетесь, что я высоко ценю работу медиков, — добавила Мэй, чувствуя невероятное облегчение. Взгляд Беатрис смягчился, когда она открыла коробку и увидела её содержимое. — Откуда узнали, что я сладкое люблю? — спросила она, вскинув брови. — Я не знала, — Мэй растерянно улыбнулась. — Но теперь буду знать. — А то я подумала, офицер Жан вам рассказал, — Беатрис посмотрела на неё и улыбнулась в ответ. — Он не говорит о вас, если вы из-за этого переживаете, — Мэй сцепила руки в замок за спиной, про себя отмечая, что Жан явно знает Беатрис лучше, чем говорит. Что там он сказал, когда зашла речь о медсестре в прошлый раз? “Нормально у меня плечо зажило”?.. — А вдруг мне наоборот хочется, чтобы говорил? — она хихикнула, но быстро вернулась к нейтральному выражению лица и добавила серьёзным тоном: — Шучу. Просто вы, кажется, близки. — Мы друзья, — выпалила Мэй, чтобы пресечь любые слухи. — Ещё с кадетского корпуса. Беатрис кивнула — кажется, её такой ответ устроил, — а затем добавила: — Не стоило благодарности… но мне очень приятно. — Я рада. — Больше не болейте. Однако, если что, мы быстро поставим вас на ноги. В ответ на это Мэй усмехнулась — впервые за много дней она сделала это искренне. Здорово, что её подарок пришёлся по душе Беатрис — оставалось надеяться, что Анья тоже его оценит. Когда повисшая пауза затянулась, Мэй собралась уйти, чтобы больше не отвлекать Беатрис и самой вернуться к работе, поэтому заговорила: — Вижу, у вас много дел… — Да это так, ерунда, — медсестра непринуждённо пожала плечами и сложила руки на столе. — Вот когда разведчики вернутся, здесь станет не до безделья. Из-за этого мне нужно сидеть здесь постоянно, чтобы быть готовой к их возвращению. — Да уж, по плану они должны сегодня приехать. — А страшно там, за стенами? Мэй не ожидала этого внезапного вопроса, поэтому на секунду растерялась, но всё же ответила: — Я была там всего четыре раза… — “Всего”! — Беатрис откинулась на спинку стула и улыбнулась. — Большинство всю жизнь живёт в них и умирает. Мысленно поворчав на себя за нелепую фразу — кажется, за эти несколько дней одиночества она разучилась общаться с людьми, — Мэй продолжила, стараясь подбирать слова: — Просто теперь, когда я пропустила экспедицию, я была за стенами меньше всех офицеров. — Неважно, главное — вы были там. — Что же… Ваша правда, — Мэй кивнула. — Мне было страшно в первый раз и только в самом начале. Потом стало некогда бояться. За стенами всегда всё так быстро происходит, что еле успеваешь реагировать. — Наверное, если забыть о титанах, то там красиво, — Беатрис склонила голову набок и бросила взгляд куда-то за спину Мэй — кажется, в то мгновение она представляла себе любое другое место, кроме лазарета. — На любителя. Кому-то нравится, кого-то пугает. Разрушенные деревни, пустые города, лес гигантских деревьев… Природа берёт своё, хотя мы там не живём каких-то пять лет. Беатрис вздохнула и, вынырнув из своих мыслей, тихо сказала: — Я бы хотела поехать в экспедицию как полевая медсестра, но доктор Пауль говорит, что я пока не готова. Анья старше, уже давно тут, всякое повидала, поэтому её берут, — Беатрис подпёрла голову рукой. — Расскажете про свою первую экспедицию? — Моя первая экспедиция — пятьдесят седьмая. Та самая, в которой мы понесли огромные потери и после которой нас едва не распустили. Беатрис удивлённо вскинула брови, поэтому Мэй поспешила спросить: — Всё ещё хотите послушать? — Если вам удобно, то да. Хочу представить, каково это — оказаться на территории титанов. Вдохнув, Мэй села на стул напротив Беатрис — во взгляде той появился тот интерес, с которым она расспрашивала об эпидемии в Хлорбе. Несколько мгновений она собиралась с мыслями, думая, что именно рассказать — в конечном итоге Мэй решила просто быть честной. — Обычно мы выезжаем из Каранеса. Бывали там? Беатрис покачала головой. — И хорошо. Дерьмовый город, — кивнув в ответ на усмешку медсестры, Мэй заговорила: — Представьте. Все разведчики в полном вооружении и на конях, на вас смотрят случайные прохожие. Некоторые специально приходят пораньше, чтобы проводить вас. Когда наступает время, солдаты Гарнизона бьют в колокол и открывают ворота, строй наконец-то движется вперёд и выезжает за стену. Отныне вы на землях титанов — там, где нужно забыть слово “безопасно”. Вы едете мимо разрушенных зданий, в которых когда-то жили люди, всё вокруг поросло травой, дорога — неровное нечто. Вдруг из-за зданий выходят титаны, но с ними разбираются отряды поддержки, которые будут прикрывать вас, пока вы не покинете пределы Каранеса. — Жуть, — Беатрис скрестила руки на груди. — Титаны — и так близко? — Их привлекает большое количество людей, а в Каранесе живёт немало народу, — быстро пояснила Мэй и продолжила уже спокойным тоном: — Итак, вы наконец-то минуете внешнюю часть Каранеса и оказываетесь в поле. Стена Роза остаётся далеко позади. Строй разделяется, и вскоре вы остаётесь наедине с офицером, отвечающим за вас. Вокруг — только поле с редкими деревьями и бескрайнее небо, иногда вы видите полуразрушенные здания: мельницы, деревни, одинокие дома. Впервые за последнюю неделю Мэй почувствовала, что чувство одиночества оставляет её в покое — она отбросила прочь всё лишнее и сосредоточилась на том, чтобы рассказать Беатрис о своих впечатлениях от первой экспедиции. — Но некогда расслабляться и любоваться видами. Нужно быть начеку, потому что в любой момент могут подать сигнал о смене направления. Или вы увидите титана, и подавать сигнал придётся уже вам. Удивительно, но эти воспоминания больше не вызывали тревогу, хотя тот день был одним из самых тяжёлых в жизни Мэй.

* * *

Ночью и утром разведчики не вернулись. Судя по записке Леви и плану, составленному Ханджи, экспедиция была рассчитана на пять дней, но практически весь Разведкорпус отсутствовал уже шестой — они по каким-то причинам не уложились в оговорённый срок. У Мэй было слишком много вариантов того, что могло случиться, и ни один ей не нравился. Поэтому она делала единственное, что ей оставалось — погрузилась в бумажную работу с головой, хотя казалось, что больше уже просто некуда. После выписки Мэй проводила все дни одинаково: спала пару часов, если ей везло на сон без кошмаров, работала, ходила в столовую и на конюшню. Дни стали чересчур похожими друг на друга, но, когда разведчики задержались — она предпочитала использовать это слово, — всё наполнилось ещё большей тревогой. Мэй чувствовала себя как никогда одинокой, хотя её окружали другие люди, в штабе уже давно стало слишком тихо, а работа в кабинете перестала вселять спокойствие. Мерзкая тревога пропитала собой весь мир, напоминала о себе противным комком в груди и дрожащими пальцами, не давала покоя ни днём, ни ночью. Мэй думала всегда и везде, обо всём и сразу, и это сводило с ума. Где они? Что с ними? Они живы? Что случилось? Когда они вернутся? И вернутся ли?.. Она ненавидела находиться в неведении и ненавидела ждать, но другого варианта не было — оставалось лишь терпеть съедавшую её тревогу и работать, стиснув зубы. Иначе никак. Пытаясь избавиться от мыслей, Мэй затеяла в кабинете уборку. Леви оставил ей ключ от подсобки, поэтому незадолго до ужина она с чистой совестью сняла китель и галстук-боло, закатала рукава рубашки и полезла в нижний ящик стола Леви, однако там она увидела только папки и коробку. Мэй без задней мысли открыла её, думая, что ключ там, но нашла лишь исписанные листы бумаги — какие-то аккуратно сложенные, какие-то выглядели помятыми и порванными, а некоторые — пожелтевшими, будто им было больше лет, чем остальным. Кажется, это не рабочие документы, а что-то личное — скорее всего, важное и памятное. Мэй уже собралась закрыть коробку, как взгляд зацепился за знакомый почерк на одном из листов — её почерк. Внутри всё похолодело, и она, совершенно забыв о том, что Леви постоянно как заведённый говорил не копаться в его вещах, вытащила лист бумаги и раскрыла его. Ей нужно убедиться в том, что ей не показалось, иначе потом она сойдёт с ума от неизвестности. В коробке обычный ромашковый чай. Вернее, обычный для остальных, но для меня он особенный, потому что такой всегда заваривала мама. Иногда я вспоминаю о том, как поднималась домой после тяжёлого дня или ссоры с братом, а мама усаживала меня за стол… К горлу подступил ком. Осев на пол, Мэй поняла, что ей всё-таки не показалось — это был её почерк и то самое письмо, которое она отдала Леви, когда не могла говорить из-за зашитой раны. Он сохранил его и держал в коробке в нижнем ящике стола вместе с другими, наверняка не менее важными вещами. Пальцы дрогнули, а взгляд сам собой скользнул ниже. …За последние месяцы я поняла, насколько ты важен для меня. Важнее многих людей, и уже нет смысла скрывать это… Мэй уткнулась лбом в верхний закрытый ящик и прикрыла глаза, пытаясь утихомирить поднявшуюся внутри бурю, но получалось плохо — в голове заметались мысли. Она уже напрочь забыла, что не выполнила одну из главных просьб Леви и покопалась в его личных вещах, но в то мгновение Мэй было настолько наплевать на это, что стыд даже не успел проснуться — его сбили с ног другие, более важные чувства. В этом простом поступке был весь Леви, каким его знала Мэй. Всё его отношение к ней было видно невооружённым глазом в его желании сохранить простое письмо, которое она написала. Никаких громких слов, длинных и витиеватых признаний, широких жестов на глазах у всех знакомых — так порой вели себя герои книг, которые читала Мэй, но ей всегда казалось это наигранным и искусственным. Нет, чувства Леви выражались в другом — в терпении и понимании, в нужных словах в нужное время, посещении лазарета, тренировках, дополнительных выходных, чае по вечерам… С тех пор, как Мэй написала это письмо, Леви стал для неё не просто “важен”, не просто “важнее многих”. Он самый важный, самый дорогой, самый близкий, самый нужный, но Мэй, глупая такая, смогла признаться себе в этом только теперь, увидев своё письмо у него в столе после того, как он не вернулся вовремя из проклятой экспедиции. Глупо. Глупо. Надо было раньше. Ведь теперь может быть поздно… Мэй судорожно выдохнула и, сложив письмо обратно в коробку, перерыла весь ящик — ключ нашёлся на самом дне, завалившийся между папками. Вскочив, она чуть ли не побежала в подсобку, спасаясь от своих мыслей и чувств, собираясь утонуть в уборке и устать настолько, чтобы провалиться в сон и не просыпаться до утра. После недели практически в одиночестве у неё не было сил противостоять самой себе и всему тому, от чего она пыталась спрятаться. Зная, что нужно для уборки и где что лежит, Мэй быстро вернулась в кабинет с тряпками, шваброй и ведром чистой воды — сосредоточившись на деле, на какое-то время она смогла оторваться от тревожных образов. До очередного ужина в одиночестве оставалось ещё несколько часов, поэтому Мэй должна была успеть прибраться. Сложить все ненужные или просмотренные документы в шкаф. Соблюдать придуманную ей же систему. Разложить папки с важными бумагами в порядке срочности и в алфавитном порядке. Прибраться на своём столе и спрятать всё лишнее в ящики. Поменять бумагу, перья и чернила на новые, купленные прошлым днём. Протереть пыль на столах, шкафах, полках… Всё пошло не по плану. Мысли, конечно же, догнали Мэй. В то мгновение она мыла окно и тут же стала делать это яростнее, хотя это явно было лишнее, потому что на нём и так уже не было ни пятнышка. Ты осталась одна. Мэй поджала губы, тщетно пытаясь игнорировать эти мысли — сопротивление никогда не помогало, она это прекрасно знала, но всё равно пыталась, потому что не могла сдаться так просто. Ты ждёшь тех, кто уже мёртв. Эта мысль стала последней каплей. Мэй опустилась на пол и, прислонившись спиной к холодной стене, обхватила колени руками. Отпущенное на волю воображение тут же начало рисовать жуткие картины — разорванные тела, кровь на желтеющей траве, убитые друзья, подчинённые, рядовые… Мэй вздрогнула. Она ещё недостаточно оправилась после болезни, из-за чего у неё быстро закончились моральные силы терпеть это всё, справляться со всем, утешать себя. Она устала бегать и прятаться — каждый раз она сопротивлялась до последнего, но это просто выматывало её. Результат каждый раз всё равно был один и тот же — страхи побеждали. Ты больше никогда не увидишь Леви. Мэй тут же увидела его среди убитых разведчиков, а затем вспомнила свой кошмар в лазарете. Стало тяжело дышать, от этой мысли внутри всё противно сжалось, и Мэй не смогла сопротивляться ей. Она отказывалась верить в это, но образы противно скреблись на задворках сознания. В смерть родителей Мэй не верила до последнего, но это всё равно произошло, и ей пришлось жить в этом проклятом мире без них — порой казалось, что на это ушли почти все её жизненные силы. А если Мэй и здесь даст себе ложную надежду? Будет верить, что разведчики вернутся, а в итоге ей придётся смотреть на имена дорогих людей на стеле посреди кладбища?.. Последнее, что ты сделала — нагрубила и выгнала его. Стало тяжело дышать, внутри всё мерзко и до боли сжалось. Перед глазами появилось удивлённое лицо Леви, когда он пришёл проведать её, а она закрылась, отказалась от его поддержки и заботы из-за страха заразить его. Мэй не могла иначе, но как же тошно от этого было… Хватит. Вместо того, чтобы дать волю слезам, она стиснула зубы и рывком поднялась с пола — нужно продолжать делать хоть что-то, но только не сидеть и не ныть. Бросив тряпку на стол, Мэй взяла швабру, окунула её в ведро и начала мыть пол, потому что это последнее, что ей оставалось сделать из уборки. Везде был полный порядок. Они вернутся. Леви вернётся. Она будет верить в это до тех пор, пока они не приедут. Или пока не увидит их тела собственными глазами.

* * *

На следующий день в штабе было по-прежнему пусто, вдобавок ко всему посыпались письма с вопросами от других подразделений — всем было интересно, когда вернутся разведчики, потому что эта экспедиция была одной из самых длинных в истории Разведкорпуса. За завтраком к Мэй подошли двое оставшихся вместе с ней рядовых и спросили об остальных — она честно ответила, что ничего не знает. Весь день Мэй снова просидела в кабинете, разбираясь с делами — к тому моменту она успела сделать вообще всё, что могла. Куча бумаг на столе Леви вновь стала заметно меньше, там осталось лишь то, с чем должен был разобраться он сам. Бессонница из-за беспокойства об остальных окончательно доконала Мэй, поэтому после ужина она выпила остатки снотворного, которое принесла из своей комнаты, и в ожидании сна начала подшивать папку — самое безобидное занятие. В голове метались мысли, но на этот раз — на совершенно иную тему. Мэй не знала, что делать. У неё не было никакой актуальной информации об остальных разведчиках, поэтому она не понимала, стоит ли отвечать на письма, которые привезли в штаб утром, или пока что их нужно игнорировать. Разведчики задерживались в экспедиции — это она знала точно, но достаточно ли времени прошло, чтобы начать волноваться, или ещё нет? Когда поднимать тревогу? К кому обращаться с этим вопросом? У Мэй не было никаких инструкций на этот случай, что не добавляло совершенно никакого спокойствия. А что делать, если… Нет, никаких “если”. Отмахнувшись от очередной ерунды, Мэй поправила китель на спинке стула и сосредоточилась на папке и нитке с иголкой у себя в руках. Вскоре мысли начали замедляться, голова тяжелеть, а Мэй — зевать всё больше и больше. Снотворное подействовало быстрее, чем должно было, но она всё равно заставила себя довести дело до конца. Закончив с подшиванием документов, Мэй поняла, что у неё нет сил даже на то, чтобы встать из-за стола и переместиться на диван — казалось, стоит ей моргнуть, как она моментально уснёт. Не оставалось ничего, кроме как отодвинуть всё в сторону, сложить руки на столе и лечь на них. Усталость и снотворное тут же сделали своё дело — Мэй выпала из реальности, едва прикрыв глаза. Какое-то время она ничего не видела и не слышала. Снов, мыслей, воспоминаний, тревог, звуков, запахов, ярких вспышек — ничего этого не было. Только тьма, пустота и тишина. Мэй очнулась так же резко и внезапно, как и уснула — вздрогнула и открыла глаза. Голова немного кружилась, шея затекла, очень хотелось пить. И сколько по итогу она спала? Судя по темноте за окном, была уже глубокая ночь. Мэй медленно села и тут же почувствовала, как что-то сползает по плечам. Вцепившись в это что-то, она увидела чёрный пиджак Леви. Сон как рукой сняло, внутри всё похолодело — откуда он тут взялся? Она его точно не брала… Положив пиджак на спинку стула, поверх своего кителя, Мэй медленно поднялась из-за стола и прислушалась. В комнате за дверью послышались шаги — сердце пропустило несколько ударов. Кто-то был в кабинете, и в глубине души она знала, кто это, потому что иного варианта и быть не могло… Лишь бы это не оказалось очередным чересчур правдоподобным сном. Дверь открылась, из комнаты в кабинет вышел Леви в повседневной одежде — замученный, уставший, с перебинтованной правой рукой, но как всегда опрятный, будто он не был ни в какой экспедиции и вообще никуда не уезжал. От навалившегося облегчения Мэй чуть не рухнула на пол прямо там, ограничившись шумным выдохом. Даже если это сон, даже если она сошла с ума от одиночества, она не хотела просыпаться, но что-то подсказывало Мэй, что ей это не снится. — Леви… — Проснулась? — он прикрыл за собой дверь и окинул Мэй внимательным взглядом. Забыв обо всём, она на негнущихся ногах бросилась к нему и обвила его шею руками, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы. Леви тут же крепко обнял её в ответ, левой рукой сжал ткань рубашки у неё на спине и прошептал: — Тише. Всё хорошо. Я здесь. Лишь в то мгновение Мэй наконец-то убедилась, что это всё не сон и Леви в самом деле вернулся.