Meurs! Mon ami

Закоулки бывшего Санкт-Петербурга поражали своим сырым теплом. Белое солнце висело над двумя юнцами, что, нелепо устремив глаза в мостовую, иногда шли резкими и широкими рывками, а иногда не могли и вовсе заставить себя пойти. Сиэль всегда чувствовал себя крайне неуверенно и достаточно скованно, когда ему редкой случайностью приходилось разговаривать с кем-то. На людей, внимательно его слушающих, он и вовсе взирал с потрясением и удивлением. Все просто, господа: это могло значить, что Сиэля признают за равного, за интересного собеседника, а столь неожиданное откровение вводило его — забитого юнца с напускной самоуверенностью и низким уровнем самоанализа — в смущенное смятение, превращающееся в печальное неверие. По этой весомой причине Сиэль предпочитал слушать, иногда, вооружившись вежливостью, добавляя что-то от себя. Алоис же являлся самым настоящим болтуном, коих только стоит поискать! Он все говорил и говорил, почти тараторил, иногда захлебываясь в словах, и эмоции его во время разговора оживали в его бесчисленных словах. Прирожденный оратор. Но как собеседник совершенно не интересный. Он мало знал, его мало учили; разговаривал лишь на поверхностные темы, чем многих своих оппонентов раздражал. Бесконечное, наполненное безграмотной пустотой щебетание Транси утомляло. Но он все равно любил разговаривать, тепло улыбаясь, мимолетно шутя, делясь с чем-нибудь вынутым из очередного закоулка юного сердца. — А сколько тебе лет? — ненавязчиво интересуется Алоис. — Мне кажется, вы знали ответ на этот вопрос, — удивленно приподнимает брови Сиэль, так и подняв взгляд на оппонента. — Мне шестнадцать. Если считать по григорианскому календарю, — вздыхает Сиэль, — а не по юлианскому, как в России, то мой день рождения прошел только-только недавно. Четырнадцатого декабря. — Ого! Ну а я старше тебя на месяц! — с легким самодовольством ухмыляется Алоис. — Хотя несильно обогнал: мне ведь шестнадцать тоже. Молчание, окутанное сыростью. Полную идиллию громкого концерта тишины перебивают случайные пролетающие над головами юнцов вороны, как и легкие шаги по каменной плитки. Алоис раскрывает рот, но вновь его закрывает. Он всегда знал совсем чуть-чуть, сейчас намного больше, но недостаточно, как же недостаточно, чтобы обогнать своего оппонента, имеющего в своих руках безграничную власть понимания и знания! Алоис — плешивый, до чего же блохастый в отличие от Сиэля, что пах чистотой и ухоженной, выглаженной теплым утюгом одеждой, и сладкий запах, наполненный сухой весенней лавандой, парфюма Транси не мог сравниться с аристократическим ароматом свежести Фантомхайва. Но они были равны, несмотря на свои огромные различия: оба шмыгали застуженным покрасневшим носом, оба шли с неспешной неловкостью, слегка покачиваясь словно полевые колокольчики на ветру, оба в немом мучении пытались вытянуть из себя хотя бы одно жуткое, но ценное словечко в этот прискорбный и странный момент. — Почему ты зовешь меня на «вы»? — резко говорит Алоис самым теплым и снисходительным тоном, но Сиэль все равно от неожиданности вздрагивает. — Уважение к старшему, все понимаю, но… — Называть вас «тобой», после всего, что между нами произошло… — задумчиво тянет ноту Сиэль, и насмехающиеся искры в глазах Алоиса бледнеют, когда он всматривается в бледное, но в то же время оскверненное тьмой лицо Фантомхайва. — Несуразно, я полагаю. — А можно ли считать суразным, что мы просто просто вот так спокойненько прогуливаемся и болтаем о том и сем, после всего, что между нами произошло? — Алоис насупился. Он отворачивается от Сиэля. — Зови меня на «ты». Вот и все тут. Сиэлю пришлось подчиниться; интеллигентная, исконно британская душа его не могла пойти поперек желаниям и комфорта оппонента. Ветер дул без всякой тяжести, разнося небесную зимнюю синеву по всей грязной и серой округе Санкт-Петербурга. И запахи из случайных окон, а также случайных прохожих смешались в этом ветре, разносящем многое, как и оттенки мягко терзающего мороза. В нос Сиэля случайно пробрался аромат сухой полыни, полевых цветов, и аромат этот был терпкий, будто в него, помимо основных ингредиентов, добавили еще много и много спирта — скорее всего, в виде дешевой застоявшейся в темном и сыром погребе водки. Сиэль догадывается, откуда исходит запах; Алоис, унюхав свой разносящийся воздухом парфюм, улыбается уголком губ, встречаясь взглядом с вопросительным, пытающимся вдохнуть аромат духов Транси вновь, Сиэлем. Алоис торопливо вынимает из огромного изношенного кармана шинели небольшой и грязный флакон из твердого стекла. Он был почти пуст, а ароматная жидкость, судя по состоянию сосуда, почти вышла из срока годности — судя по всему, по этой же причине в духи и была добавлена водка, дабы сохранить их и их запах еще чуть дольше. На флаконе не было названия. — Я не крал их — все равно дешевые, какой же смысл красть? — говорит Алоис. — Мне товарищ подарил. Правда, вот, он уехал от меня… А духи остались. Напоминают мне о нем. Тебе нравится их запах, да? А вот Клод постоянно ворчит, когда я ими пользуюсь. — Я думаю, что он относится к этим духам куда лучше, чем может показаться, — коротко замкнул Сиэль. Алоис отреагировал на эти слова очень добродушно, и Сиэль поспешил развить развить получившуюся тему с Клодом. Алоис начал рассказывать о том, как проживал свои последние месяцы в квартире Клода, иногда быстро и, однако, смущенно тараторя о своих сентиментальных вечерних беседах с Клодом, иногда проглатывая слова налету, и терпеливому Сиэлю, который большинство времени диалога проводил у себя в мыслях, понадобилось таки достаточно много усилий, чтобы дослушать бессмысленную болтовню Алоиса. Когда тема исчерпала свою актуальность, Транси на удивление плавно перетек к другой, и Сиэль молчаливо слушал, от себя добавляя лишь негромкие шаги по мостовой, никак не совпадающие с красноречивостью шагов Транси. Тем самым они провели большинство времени, пока Алоис не закончил восторженно щебетать о своем давнем и дорогом друге — товарище Микадзе. Транси замолк, краем глаз понуро посмотрев на Сиэля. — А у тебя как дела? — догадался проявить вежливость Алоис. — У меня? — неулыбчиво пожал плечами Сиэль, уставившийся в свои ноги. — Да, ты почти не говоришь. Ведь есть что-то, что ты можешь рассказать? — тут же отвечает Алоис. Вмиг голос его становится слишком испытывающим и пронзительным для раскрасневшихся ушей Фантомхайва: — Есть. По лицу твоему вижу, что настрадался ты знатно. Сиэль все так же тяжко молчит, недоверчиво сомкнув руки в замок, а уголки бровей в нахмуренную ломаную. Алоис про себя отмечает, что Сиэль потускнел за прошедшее время, утратил силы боязливо оглядываться по сторонам, ныне пытаясь умело руководить ситуацией, хоть ему пока что и не хватало дерзкой властности. Сиэль пережил мрак, находясь в ужаснейшем состоянии замкнутости, и Алоису было бы наплевать, но отчего-то неприязненный мальчонка из вражеской интеллигенции оказывается куда ближе к Транси, чем может показаться. Алоис неожиданно проявляет теплейшее, почти дружеское понимание касательно недоверчивого Сиэля, когда неторопливо выжидает его слова, без особой спешки заводя его в более малолюдные места Петрограда. Сиэль встряхивает волосами, оглядывается по сторонам, вопросительно подняв голову на Алоиса. — Это утомляет, — вздыхает Сиэль, развязно хлопнув себя по животу, чем рассмешил смешливого Алоиса. — Искренние разговоры утомляют. Тем не менее, пожалуй, мне бы хотелось как-то выложить все карты на стол, вывернуть все мои секреты наизнанку… Все же это дело тяжкое, и, как по мне, честные люди — герои. В общем, я тоже, как и вы — точнее, ты, — потерял друга. Подругу. Она моя ровесница, и я не смогу найти точных слов для описания ее характера… Просто ее изнасиловали сегодняшним днем, — Сиэль выдыхает морозный воздух, и холодный пар кружится вокруг него, — и я не знаю, что мне делать. Сиэлю удается встретиться взглядом с Алоисом. Его удивленный простодушный рот оказался широко разинут, а глаза превратились в небольшие фарфоровые блюдца с голубыми узорами, которые Рэйчел, восхищенная русской народной гжелью, как-то привезла из Москвы. Сиэль с забавой усмехается, пока Транси красноречиво надувается словно воздушный шар, который подготавливает самый настоящий безумный авантюрист — Саломон Андре — на опасную экспедицию на северный полюс. — Ну, не волнуйся ты так! — улыбчиво машет рукой Сиэль. — Она все-таки раньше была проституткой, не думаю, что ей это в новинку… — Чего-о-о?! — шокировано восклицает Алоис. — Фу, ну это же хуже всего! Ну, крыса капиталистическая, — строго обращается Алоис к понурому Фантомхайву, — присоединишься ли ты к партии, после подобного опыта потребительского отношения к дорогой тебе женщине?! — Да и при этой вашей чертовой партии проституция продолжит существовать, — скованно пожимает плечами Сиэль, — просто факт ее существования будут скрывать, чтобы угодить идее просветленного и равного общества. Нынешнее государство хотя бы пытается заботиться о проститутках, гордо неся этот крест существования законных публичных домов на своем горбе. Я ненавижу проституцию, но, как ты думаешь, что лучше: когда проституцию скрывают изо всех сил, порицая и стыдясь это явление, или когда превращают ее в нечто обыденное и нисколько не постыдное дело, работу? В конце-то концов, все зависит не от проституток, а от их клиентов, создающих спрос; все зависит от воспитания этих мужчин, от их нравственных ценностей, ну а похотливые ублюдки существовали, существуют и будут существовать, будь на дворе капитализм или социализм. Алоис выглядел растерянным и печальным, как и Сиэль скривился в мерзости. Юноши замолкли, но так и не продолжили свой путь. Сиэль облокотился о потрескавшуюся стену, а вскоре к нему совсем близко примкнул задумчивый Алоис. — Как же так? — взволнованным голосом начал Алоис. — Думаешь, в этой ситуации совершенно нет выхода? — Есть, — вздрогнул Сиэль от столь близкого с кем-то контакта. Фантомхайв чуть отодвинулся. — Однако он противоречит гуманизму. Стоит истребить всех, кто покупает женщин, как товар. Или убить всех на свете проституток. Но в этом случае пропадет добрая половина населения мира. А среди клиентов проституток есть те, кого и трогать не хочется — например, юнцов, лишившихся с ними, ну, невинности, ну или что насчет женщин, предпочитающих других женщин? Да и самих проституток убивать как-то… — Ну, не комильфо, — улыбнулся Алоис. — Пожалуй, это так, — с легким теплом хмыкнул Сиэль. — Но ясно одно в этой ситуации, лучший способ помочь проституткам — это показывать то, что они люди. И сам понимаешь, как легко забыться, когда тебя используют словно игрушку изо дня в день. Достаточно просто отнестись к проституткам с пониманием, ну или помогать им в чем-то, будто они твои давние подруги или знакомые… И просто показывать, что они равны с другими людьми. Были равны и будут. — В этом и есть суть социализма, мой дорогой, — подмигивает Транси смутившемуся Фантомхайву. — Я предпочитаю думать, что истинный социализм… Ах, у людей и вправду может не получится истинный социализм в качестве политического режима в стране, наверное… Черт, как плохо это, но я допускаю такую возможность, ладно?! Но ведь социализм — это и есть состояние души! Когда все в твоих глазах равны, будь на дворе тоталитаризм или свобода. Я отказался от революционного экстремизма в пользу этой мысли и мне еще никогда не было так хорошо… — Ты аполитичен. — Отстань. Тем самым разговор завязался с обеих сторон. Юноши разговаривали о том, в чем разбирались оба, а иногда кто-то рассказывал неизвестное другому, что позволяло проникнуться новым мыслям и идеям. Впервые за всю его потрепанную и молчаливую жизнь, у Сиэля развязался язык так бурно, что он, бесконечно болтая, неохотно прерывался лишь для того, чтобы Алоис, тщательно подумав о словах оппонента, либо понятливо, либо одобрительно, либо скептично кивнул и высказал уже свои мысли по поводу той или иной темы. Будь то искусство, культура, литература, политика, музыка или история, Сиэль знал, что говорить, а то, что сказать не мог — дополнял Алоис. Вскоре Фантомхайв утомился и перестал быть лидером разговора, и вся инициатива перешла к восторженному Алоису. Сиэлю неожиданно понравилось слушать Транси и его несколько гнусные автобиографические рассказы. — А я как-то был на выставке передвижников, — выдает Алоис самодовольно. — На выставке той группы художников, которые перевозят свои картины по всей стране? — Да, мне товарищ Микадзе достал проходной билет, когда они были в Петрограде. Билеты тогда были специально удешевленными, и товарищ Микадзе смог позволить подарить мне один билет на мое четырнадцатилетие. Очень и очень красиво! Мне понравилась «Тройка» Василия Перова. Эта картина показалась мне такой… Реальной. И поэтому она меня разозлила, разозлила изображенная на картине нищета да и то, что эта нищета мне близка. Но очень красивая картина… Жаль, мне так и не удалось свидеться с Перовым. — Мой отец как-то заказал у Ивана Крамского копию картины «Неизвестная». Каждое свое утро начинает с того, что подходит к ней, неизменно здоровается и желает хорошего дня и только затем приступает к другим делам, — тепло улыбается Сиэль. — Так что я понимаю, какая именно красота живописи тебя так поразила на выставке. — А-а-а… — Алоис легкомысленно улыбается. — А как выглядит-то эта «Неизвестная»…? И прочее, и прочее, и прочее… Сиэль объяснял Алоису, что такое искусство долгим слогом; Алоис объснял Сиэлю, что такое искусство лишь мимолетной милой улыбкой. Сиэль объяснял Алоису, зачем всему миру нужна наука; Алоис объяснял Сиэлю, почему наука — это еще не весь мир. Сиэль говорил, что чувства иногда лишь мешают; Алоис говорил, что мешает только вечно болтающаяся на шее голова. Они были разными, их слова были непохожи даже своим английским — у Сиэля классический британский, у Алоиса почему-то напоминающий американский, с четким проговариванием слов; но тем не менее они дополняли друг друга, как две стороны одной монеты, как два совершенно разных взгляда на жизнь совершенно разных людей — породистой несчастной псины и блохастой несчастной дворняги. «Война началась из-за капиталистов!», «И революционеры тоже ведут войну, только гражданскую…», что же, конфликт будет? Нет, и намека на него не было, из-за некоторых разногласий. Их слова были, как две стороны одной монеты, но без этих двух разных сторон монета не была бы монетой. По этой причине стороны не могут разжигать беспочвенные конфликты; монета должна сохранять свой двустронний вид. — Ты говорил, у тебя дома проблемы, — быстро и ненавязчиво замечает Алоис. — Погляди, какой синий ворон, — размеренно и тянуще замечает Сиэль. Фантомхайв угрюмо указывает пальцем на крышу дома с правой стороны. Никакого ворона там и в помине не было. — Улетел, наверное, — отмахивается Сиэль, и Алоис, честно раскрывший все свои карты, недовольно хмурится, когда стопка карт в нервной руке собеседника столь же скрыта, как и скрытен он сам. — Каковы твои прогнозы на сегодняшний день? Дождя не будет? — насмешливо подкалывает Алоис Фантомхайва. — Будет, — отвечает Фантомхайв, — только он будет из снега. — Дождь со снегом? — Дождь из снега. — Может лучше дождь и снег? — Лучше дождь и снег. — Таки дождеснег? — Снегодождь, таки. Алоис хмурится вновь; у Сиэля нет ответной реакции. Кажется, он действительно боится что-либо рассказать о себе, хоть и был настроен на это с самого начала диалога. Юноши вздыхают почти в унисон; Алоис из-за того, что прекрасное синее небо изрядно почернело, Сиэль же из-за чего-то, что известно лишь ему одному. — Я… Не совсем понимаю, как эти чувства объяснить, — медленно, с недоуменными паузами между слов произносит Сиэль. — Просто мне… — он дернул плечами. — Страшно. — Ну, конечно же! Страшно, нам всем страшно! Мне тоже страшно, поэтому я могу понять, о чем ты, — Алоис скверно пытается улыбнуться тепло и доброжелательно, но и честность в его омытых голубизной глазах не дает Сиэлю забыться в попытках найти ложь или опасность. — Поэтому говори. Сам Петроград заткнулся, чтобы ты говорил. Тяжело вздохнув и выпустив из своего дрожащего рта морозный клубок пара, Сиэль ненадолго замолчал. И вскоре начал неспешно говорить; слово за словом, переживание за переживанием, мысль за мыслью. Он говорил о Англии, о месте, в котором ему приходится жить, о тревоге, о семье, о Себастьяне, о необъяснимых предчувствиях. Он говорил много, безумно много и без утайки, но почти все самое главное он не рассказал, да и стихшему Алоису это не то, что было бы нужно. Сиэль говорил о Жене, о лесе, о книгах, о детских обидах, о нынешних ранах, о тех бесконечных и тяжелых месяцах, которые ему пришлось провести взаперти с ужасом. Однако Сиэль закончил быстро; он думал, что шибко его выслушивать никто и не станет, поэтому поторопился закончить свои стенания. Сиэль не почувствовал ничего. Не было облегчения или, наоборот, какой-то досады, либо стыда за свои слова. С сердца не укатилась мука, а с плеч не спали булыжники, а в висках было все то же ноющее напряжение. Сиэль и бровью не повел. Ему было все равно. Алоис подозрительно долго молчал, топча воздух свободной правой ногой в сползающем ботинке. Но то нельзя было назвать неловким молчанием, скорее просто тишиной. — А ты, оказывается, мертв, — тихо произносит Алоис, не поднимая головы. Сиэль мимолетно смотрит на него, и удивление сменяется презрением: — Я живее всех живых. Но и услышав многие подробности, я могу сделать один вывод: ты приближен к смерти куда ближе, чем думаешь. — Черта с два! — раздасованно плюется Алоис. Глубоко выдохнув воздух сквозь сжатые зубы, Транси взглянул на Сиэля, хмурясь словно небо над его головой. — У нас обоих странные жизни. Хоть мы сейчас так беспечно болтаем, наша связь все-таки опасна. Кто-то из нас должен умереть, — говорит Сиэль, исподлобья глядя на заводящегося Алоиса. Он побледнел, и искры гнева разгорались в его глазах. Крепко сжав кулаки, он недовольно фыркнул, неуверенно открыл рот, желая крикнуть какое-либо оскорбление. Одумавшись, Алоис закрыл рот, но, обнажив через некоторое время скрытному взору Сиэля свои почти прозрачные глаза, в которых проглядывались ноты ожесточенной решимости, подошел к оппоненту почти вплотную, сжав губы. Он тут же отошел, злобно отвернувшись. Сиэль и не ожидал, что его слова, зарожденные интуицией, смогут настолько шокировать Алоиса, столь впечатлительно боящегося смерти. — И не надейся, что этим кто-то буду я! — на высоких тонах огрызается Алоис. — И не я, — тяжело выдохнул Сиэль. — Так кто же? Кто же умрет? — Фантомхайв пронзительно заглядывает в глаза Алоиса, что тут же смягчился. Ведь они оба молоды, одиноки, цепляются за жизнь, как за последнюю нитку, соединяющую их разум и реальность. Они не готовы отдавать свою жизнь сопернику, что с каждой минутой казался все человечнее и ближе всех на свете. Но и представлять смерть друг друга они не имели права, даже подумать о таком исходе не могли, прикрываясь, будто маской, непонятной, устрашающей неожиданно установившейся платонической близостью. — Погляди, какой синий ворон, — неожиданно указывает Сиэль указательным пальцем на крышу дома с левой стороны от Алоиса. Теперь там и вправду сидел ворон, но Алоис бы назвал его скорее фиолетовым, нежели синим. В его наблюдательные глаза неожиданно попадает снежинка, а затем еще две снежинки на его розовый нос. — Снегодождь, — вздыхает Транси. — Это снегопад, дурак! — вдруг смеется Сиэль, прикрывая рукой в черной перчатке свои бледные губы, растянутые в улыбке. Алоис успевает ее заметить. Ему его улыбка кажется прекрасной. Они вновь двинулись в путь, но уже во дворы, в узкие переулки; там сыро, но тепло. Тихо и темно, и близкие друг от друга крыши домов укрывают от спускающегося на граждан Петрограда снега. Юноши не разговаривали, лишь изредка поглядывали на ботинки каждого, вдыхая смешную мешанину колкого мороза и весеннего, а то и летнего парфюма Алоиса. Алоис действительно напряженно думает; для него это, однако, в новинку, но он и сам не замечает, как мысли о таинственной фигуре Сиэля затягивают, вынуждая ненадолго провалиться из реальности. Алоис гадал, как выглядят его родители: «Наверное, красивые», как выглядит его комната: «Наверное, жуткая», что чувствовал Сиэль во время домоганий со стороны грозного Себастьяна, что чувствует Сиэль сейчас. Спокойно ли ему? Или клоун Алоис тревожит его, вынуждая бежать далеко, на ходу во время спешки теряя обувь? Сиэль до сих пор тут по собственной прихоти или вынужденно? Или лишь из-за того, что не хочет оставаться дома? Ну что за вопросы, юный Алоис, Сиэль же сам сказал, что желает спастись в разговоре, но никак не в домашней обстановке! Но был ли он серьезен в этот момент? И Алоис медленно понимал, что его дорогая голова еле кипит от переизбытка эмоций и мыслей. Он не понимал, как излишне вдумчивый и рациональный Сиэль до сих пор вроде бы крепко держится на ногах? Ведь думать — это так утомительно. Алоис вдруг понял, что Сиэль разделяет эти мысли. Иначе бы не стал искать собеседника. Сам же Сиэль, когда они пришли в какой-то серый и вонючий человеческими экскрементами и дешевой выпивкой закоулок, вдруг остановился, спиной оперевшись к стене не первой свежести. Он непроизвольно поежился, вжимаясь в свою хлипкую серо-голубую верхнюю одежду. — Холодно? Я думал, у богачей достаточно денег, чтобы купить себе вещи потеплее, — без улыбки усмехается Алоис. — Не волнуйся за богачей, у них всегда имеется возможность утеплиться. Просто я совершенно не умею подбирать одежду по погоде, хоть и имею умения ее предсказывать, — холодно отвечает Сиэль. Много времени Алоису на раздумия не понадобилось: расстегнув шинель, Транси подошел к Сиэлю вплотную, накрыв его раскрытой частью своей шинели, твердо и гордо хранящей тепло в самую ужасную русскую стужу. Сиэль возмущенно и даже смущенно тут же отпрыгнул от теплого Алоиса, но тот не сдал позицию, обняв Сиэля так, чтобы он тоже помещался в шинель. Близкое дыхание Алоиса щекотало чувствительное ухо раскрасневшегося Сиэля, и он мог даже захихикать, если бы не весь абсурд ситуации, который ему пришлось терпеть. В приличном консервативном обществе подобный жест не назвали бы нормальныи, но те, у кого хоть раз на теле побывала солдатская шинель, не могли избавиться от привычки делиться ею с кем-то, когда на улице бывал холод. Это Сиэль знал по бульварным русским повестям о солдатах, которые ему доводилось подчитывать для практики русского в скучные минуты жизни. — Это… Это некультурно, — тяжело вздыхает Сиэль, отвернувшись от близстоящего Алоиса. — Зато тепло, — беззаботно отвечает Алоис. Он улыбается: — Мы с Микадзе, когда гуляли по ночам, так часто друг друга грели и шепотом, чтобы никто не услыхал, на ушко шептали всякие пошлости про царя. Микадзе его как-то назвал бульдожкой, представляешь? Ну вот как по мне он вообще на бульдога не похож, ха-ха! Но замкнутый Сиэль лишь смущенно молчал, ибо ему подобная близость была невероятно чужда и непонятна. Алоис понимающе поник головой к плечу Фантомхайва. — Мне жаль, что с тобой приключились эти кошмары, — тихо, почти шепотом говорит Алоис. Он тут же отпрянул от плеча Сиэля; кажется, этот интимный жест был лишь ради того, чтобы вымолвить столь интимные слова. Сиэль медленно поворачивается к Алоису, они ненадолго встречаются взволнованными взглядами, зацепившись зрачком за зрачок друг друга. Сиэль так близко со странным Транси ощущает смущение, но это смущение нельзя назвать стыдом, ведь оно было столь легким и спокойным, как при первом свидании с любовью юности. Сиэлю хоть и тесно, но вовсе не душно, скорее тепло, и полевой запах духов Алоиса Фантомхайв желает ощущать поблизости хоть целую вечность. — Рядом с этим запахом мне почему-то становится спокойнее… — нахмурившись, честно признается Сиэль. Алоис с удивлением приоткрывает рот, а затем обнажает ряд ровных зубов, все-таки пораженных кариесом от нечистоплотности, в обрадованной улыбке. Он тут же прячет голову вниз, но Сиэль успевает заметить его улыбку. Ему его улыбка кажется прекрасной. Они еще немного так стоят, будто пингвины, пытающиеся сохранить тепло в кругу себе подобных, и мимолетно отдаляются друг друга, будто и не было этой согревающей близости. Они продолжают путь уже по заснеженным улицам, разговаривая теперь на такие поверхостные темы, как политика или происходящая ныне война, а от их тактильного откровения остались лишь остатки тепла на теле Сиэля. Время идет не особо долго, но и не быстро; плавно и размеренно, как на уроке любимого и интересного предмета. Юноши останавливались, а затем снова стучали ботинками по белой мостовой. И так шли минуты, заполненные непринужденным разговором, пока Сиэль вдруг не чихнул. Слабое здоровье, легко подвергающееся нападкам от холодной погоды зимнего Петрограда, дало о себе знать и уже изрядно сопливому Фантомхайву, и вздрогнувшему от неожиданности Транси. — Кажется, тебе пора, — равнодушно говорит он после того, как усмехнулся. — Ведь уже и темнеет. Давай до Невского проспекта доведу. Сиэль молчаливо кивнул. Когда до Невского было рукой подать, Алоис вдруг остановился и сказал Сиэлю идти ловить повозку без него. Сиэль с забитым носом и замерзшими ногами уже мало чего понимал, как вдруг его позади окликает шустрый Алоис, подбегающий к Фантомхайву. — Ну, знаешь, я тут подумал, — Алоис достает из кармана небольшой флакон своего душистого парфюма и вручает Сиэлю, — придержи у себя. Завтра ведь Новый год! — Транси ярко улыбается, увидя на лице Сиэля яркое изумление. Фантомхайв протестует, а из-за чего Алоис импульсивно тараторит: — Держи, что ли! Это лучший подарок, что только приходил мне на ум! — Но… Ну я… Наверное, я все же не могу это принять, ведь эти духи для тебя так много значат, как ты уже говорил, — лепечет недоуменный Сиэль, про себя сделав выводы, что удивительный Алоис еще способен удивить, — это подарок от твоего давнего друга… — Мне очень завидно, но все-таки хочется думать, что ты бы понравился Микадзе. Он был бы рад, если новым владельцем этих духов окажется тот, кто в них правда нуждается, — с совершенно непринужденным дружелюбием отвечает Алоис. — Я уже запутался… — тут же качает головой Сиэль, прикрыв глаза. — Мы враги друг другу или кто? Разве ты не говорил, что ненавидишь меня? И тут… Вот подобные подарки… Мне кажется, это неправильно. Алоис прячет взгляд. — Как же у тебя все сложно! Да, я ненавижу тебя, — недовольно восклицает Алоис, — адски ненавижу, просто не выношу! Но оставить тебя без подарка на Новый год, без этакого моего благородного благословления, — Транси самодовольно улыбается, — никак не могу. Сиэль внимательно смотрит на подарок, перекручивая его в замерзших руках. Алоис понимающе отдаляется, пока Фантомхайв ему вторит вслед: — Передай месье Фаустусу «Здравствуйте»! И… Пожалуйста, — Сиэль жмурится от смущения и абсурда ситуации. Он испытывает несравнимую ни с кем и ни с чем близость к Алоису, тягу к его теплу и легкой улыбке. Вся его одурманенная морозом голова забита желанием вновь столь легко и непринужденно провести время с ним, углубляясь в болтовню, теряясь в бесконечных проспектах, — черт возьми, давай встретим Новый год вместе?! Завтра, в три часа дня, «Птичка»! — голос Сиэль в какой-то момент начинает хрипеть: то ли от холода, то ли от жалкого смущения. — Если не придешь — я испорчу тебе всю жизнь! — и они оба знают, что Сиэль не испортит никакую жизнь Алоису, и Алоис обязательно придет. Они машут друг другу на прощание руками, все еще ненавидя друг друга. Но теперь эта ненависть была понимающей и близкой, как у давних теплых соперников. *** Сиэль вбегает в дом. Он шустрым взглядом здоровается с Танакой, но не позволяет ему снять с себя верхнюю одежду, пытаясь защитить капли снежинок, превратившихся в воду, и, кажется, еще не ушедшее тепло от шинели Алоиса, а также самое важное — пахучий стеклянный парфюм, запрятанный во внутренний карман, поближе к сердцу. Бордовый Сиэль рывком стряхивает с себя это чертово прохладное зимнее пальто, мимолетным движением руки убрав флакон в карман брюк, затем невероятно резко и быстро стягивает с себя сапоги, украшенные тающим снегом, тут же пряча дрожащие ноги в предложенные Танакой тапочки. Весь дом чует перемену в Сиэле. Как только своей ногой он ступил за порог — кажется, вся эксцентричность, вся юность, когда-то запрятанные в глубине Фантомхайва, вдруг вырвались наружу. Молчаливо попрощавшись взглядом с изумленным Танакой, оставленным в полной тишине на пороге с мокрыми от снега пальто и сапогами Сиэля, он скользит на тапочках, как можно быстрее убегая в свою комнату, даже не спросив обыденно, когда ужин, присутствует ли дома этот злополучный Себастьян, можно ли немного чаю — либо с чебрецом, либо Эрл Грей — в спальню через пятнадцать минут, пожалуйста? Обыденность с треском рушится, и Сиэль впервые чувствует себя настолько живым, настолько юным, настолько человечным, что, залетев в свою мрачную комнату, он вносит в нее свет, неосторожно плюхаясь на кровать, более не смея сдерживать и смеясь во весь голос столь ярко и громко, розовея и болезненно растягивая свой рот в радостной улыбке. Сиэль забывает о извечном контроле, о его характерном холоде, он просто отстает от себя и радуется, веселится от прошедшего странного разговора, что вообще-то вышел довольно мрачным, но до чего же приятным лишь из-за того, что Алоис был рядом…! Сиэль не признает своей симпатии к нему и никогда бы не признал — таков его характер. Но лишь мысль о нем облегчает Сиэлю день, что поначалу казался неудавшимся и потерянным в людской жестокости. Сиэль забывает о пошлости, Сиэль забывает о крови, войне, о прочих ужасах, преследующих его на каждом шагу. В этот редкий момент Сиэль счастлив. Счастлив… До чего же иногда это непостижимо. И даже по-дурацки думать, что подобные чувства у Сиэля вызвал враг — нет, глупый соперник, неграмотно говорящий, зато делающий самые прекрасные подарки на свете. Веселье и хохот Сиэля прекращаются, когда в его комнату заглядывает шокированный брат, наверняка думающий, что в спальню мрачного Сиэля проник невероятно веселый и смешливый незнакомец. Но увидев на кровати приподнявшегося на локтях Сиэля, с красными щеками и губами, с искрами в засиявших голубых глазах, с томно вздымающейся юношеской грудью в помятой рубашке, Астре думает, что Сиэль верно… — Влюбился, да? — неосторожно вырывается с губ Астре. — Что? — Сиэль тускнеет на глазах. Он быстро берет себя под контроль; его лицо бледнеет, глаза приобретают нейтральный оттенок. Он прочищает горло, исподлобья глядя на тоже смутившегося брата. — Ну, — смущенно мямлит старший близнец, которого не так уж часто можно заметить смущенным, — ты выглядишь так, будто влюбился. Нет, ну серьезно, с той периодичностью, с которой ты обычно выезжал в Петроград, можно было подумать, что там у тебя живет дама сердца. Затем, — фантазирует Астре, — вы с нею разругались, и ты перестал к ней приезжать, потом, сегодняшним днем, вы сошлись, поэтому ты такой радостный. Ну, логично… — Астре неловко ощущает на себе прожигающий взгляд брата. — Л-логично, разве нет?! — Ты, Шерлок Холмс недоделанный, — ворчит Сиэль, поправляя волосы, — тебе бы писателем стать, раз имеешь столь обширную фантазию. Родителям ни слова, понял? — Не волнуйся, положись на брата! — отдает честь Астре. — Я защищу тебя и тайну твоей любовницы! — в голову Астре прилетает подушка. — Значит, любовницы… Любовницы, — скажи честно, я всегда тебя в этом подозревал! — мужского пола, да? — в Астре попадает вторая подушка, а затем и тапок. — Почему ты думаешь, что у меня кто-то есть?! — грубо рявкает Сиэль. — И в смысле ты меня подозревал… В этом самом, что я и… С м-мужчинами…?! — и лицо Сиэля вспыхивает ярким румянцем. Не успевает Астре оправиться от подушки, как к нему подскакивает легкий, как какая-то пушинка, Сиэль и валит его на пол, начиная щекотать. Они словно вновь десятилетние дети, которые живут самым настоящим детством, будто не было войны и прочих проблем, будто не было смертей, и небо такое же голубое, как и как-то давно, теплым майским утром в Англии. Астре смеется, до слез смеется и Сиэль, и впервые за несколько лет все ощущается так, будто все в порядке. Сиэль ощущает тепло, Сиэль ощущает безопасность. Он припадает на плечо брата, пытающегося отдышаться. Астре рефлекторно гладит Сиэля по голове, и Сиэль позволяет брату гладить его по голове. Этим вечером, кажется, можно все. — Мне… Жаль, что иногда я веду себя с тобой грубо, — тихо произносит Сиэль. — Я могу быть заносчив… Потому что пытаюсь защитить себя от критики моих страхов интуиции. Просто мне печально, что почти никто не верит моим предостережениям. — Нет-нет, Сиэль, я верю тебе, — тепло отвечает Астре. — Но я правда не понимаю, как можно вечно жить в тревоге, как это делаешь ты. Поэтому все время пытаюсь тебя вытащить из этого состояния, ведь мне кажется, что жить так больно и страшно, — Астре прячет взгляд. — Извини, что я тоже заносчив. Наверное… Нам правда надо больше доверять друг другу. Сиэль в ответ лишь мягко улыбается. Он встает первым и помогает встать Астре, подавая ему руку. Сиэль никогда и не замечал, что у Астре настолько мягкие руки, хоть и знает, что иногда он ворует у матери крем для рук, пускай это и «излишне феминно» для его консервативного взгляда на женщин и мужчин, но легче переносить проблемы, зная, что твои ладони ощущаются словно шелк, разве не так? Посему женщины и их, по мнению консервативного общества, излишне феминные для мужчин вещи гениальны, ведь красота спасет мир, и Сиэль осознал это еще достаточно рано, когда Женя впервые подрумянила ему щеки старой, потресканной пудрой, выкраденной у противной брезги-экономки (Сиэль сам сказал Жене, что эту тетку жалеть не стоит, так что не вините в злодеяниях на тот момент еще четырнадцатилетнюю девочку). — Мы ужинали без тебя, прости, — смеется Астре, — но у меня всегда в комнате лежат печенья. Можем выпить с ними чай. Только родителям ни слова, понял? — авантюристично хихикает Астре. — Мама убьет меня за то, что еда лежит у меня в шкафу, а не, например, на кухне, где ей и место! Сиэль в этот момент слишком изнежен и эмоционален, чтобы сопротивляться жажде выпить немного чая с печеньями на ночь, хоть это и безумно вредно… Но что было удивительнее: Астре, очевидно, сейчас приглашал Сиэля в свою комнату, а такой чести не удостоились даже родители когда-либо. Астре берег свою большую и просторную, светлую комнату от излишнего людского присутствия, даже слуги нечасто туда заходили, ибо Астре там обычно прибирался сам. Любопытство заполнило голову Сиэля, и он, на деле очень не терпеливо, но осторожно прошел за Астре в его комнату. Первое, что обескуражило Сиэля — это яркий и нежный аромат кремов и женских парфюмов, заполняющих комнату. Свет приглушен, ибо лампа завешана лиловой шелковой тканью. В комнате невероятно тепло и свободно, а из окон светились звезды. На кровати «Гордость и предубеждение» на романтичном французском, а на книжных полках романы Шарлотты Бронте в оригинале. Сиэль в легком шоке усаживается в уютное кресло, внимательно глядя на кувшин с водой и маленький сервиз на небольшом столике напротив. Фантомхайв любопытно дотрагивается до кувшина; вода горячая… Кажется, Астре имеет привычку всегда держать подле себя горячую воду… И Астре неожиданно подходит с тарелкой печений и двумя чайными пакетиками, разливая воду по миниатюрными чашечкам и закидывая туда такие же миниатюрные пакетики. И до Сиэля медленно доходит мысль, почему происходящее кажется ему удивительным: вроде как, комната выглядит «по-девчачьи», иметь под рукой печенья в форме зверушек и чайные пакетики с милым сервизом вроде тоже «по-девчачьи», а затем Сиэль оглядывает комнату и замечает, что на туалетном столике попросту большая куча кремов — для рук, для ног, для лица, и Сиэль почти уверен, что это взято у матери, а быть может и отдано ею, но все происходящее не было бы настолько странным, если бы Сиэль не помнил, насколько стереотипным в мышлении был Астре в детстве. Тогда феминизм набирал обороты в Англии, и Сиэль отчетливо помнил, как в детстве в Лондоне повстречал пару настоящих гомосексуалов, держащих друг друга за руки и флиртующих друг с другом, и Фантомхайвы никогда не были против новых тенденций, и лишь Астре, непонятно кого наслушавшись, вел себя словно очень старый и очень толстый усатый консерватор, всегда припоминающий «его время» и стыдящий современную осмелевшую молодежь. Сиэль считает весьма комичным такой переворот в сознании Астре и не может не улыбнуться, что вслух замечает Астре. — Просто… — вздыхает Сиэль. — Помнишь ведь, как дома в Англии Лиззи одолела тебя в фехтовании, и ты сказал ей, что сильные женщины страшны, а? Твоя гордость потерпела крах, и во всем ты решил пристыдить бедную Лиззи, — Сиэль качает головой, усмехаясь, — я помню, каким было ее лицо, когда ты сказал ей это. Она даже стала заниматься фехтованием втайне от тебя, лишь бы ее будущий муж — то бишь ты — не подумал, что она сильная — то бишь страшная! Женщины не могут быть сильными, так ты думал? И посмотри на свою комнату сейчас, такую, что ли, «женскую»…? Сиэль мог и дальше проводить множество часов саркастично издеваться над братом, но останавливается, когда замечает потускневшее лицо Астре. Он откладывает печенье обратно в тарелку, уставившись в свой чай. — Думаешь, я не понимаю, что обидел ее? Чувство вины меня преследовало все это время, поэтому я пытался понять, каково ей тогда было… Я пытался создать несколько «женскую» атмосферу в этой комнате, пытаясь понять, каково быть женщиной в принципе и жить в такой среде, но на деле… — Астре тяжело вздыхает, расслабившись и меланхолично прикрыв глаза. — Я понял, что никакие условия моей комнаты не позволят мне понять, каково быть женщиной. Я и вправду никогда не пойму, каково было Лиззи тогда… Я просто решил извиниться, — пожал плечами Астре. — Мы уже давно не переписывались, ибо это затруднительно, но в конце своего последнего письма я написал, что очень стыжусь того случая и прошу прощения. Я не получил ответа. И не уверен, что ей вообще дошло письмо… — Сколько прошло с того момента? — Два года. — Ох… — Но менять условия комнаты я не стал, — Астре тут же засиял и кладет в рот уже не одно печенье, а два. — Мне так комфортно, и в этой комнате я чувствую себя под защитой. Ты знаешь, иногда мне тоже становится тревожно, когда ты говоришь, что оставаясь в России мы запросто можем в ней и погибнуть, — немного неловкая, но спокойная улыбка Астра делает ужасную и жгучую пощечину сердцу Сиэля, и тот застывает на некоторое время, — но когда я нахожусь в своей комнате, мне становится спокойно. Она напоминает мне о Лиззи и дает надежду, что когда-нибудь я все же встречусь с ней… — Астре, — тепло улыбается Сиэль, допивая чай, — я верю, что мы обязательно вернемся домой, — и на самом деле Сиэль не верит, он лишь хочет в это верить, но не может оставить своего брата без надежды на лучшее, прекрасно зная о том, что тревога и страх — самые худшие наказания во всем белом свете. — Ну, я пойду к себе… Спасибо за чай, — приподнимаясь, Сиэль успевает ухватить с тарелки последнее печенье, лукаво улыбнувшись брату, — а это пусть побудет у меня. Спокойной ночи, Астре. — Спокойной ночи, Сиэль, — отвечает Астре. Напоследок он неспеша добавляет: — И сегодня ночью можешь не закрывать дверь к себе, мистер Михаэлис отправился домой. Сиэлю становится спокойно и тепло от столь маленького, но осторожного и внимательного жеста от брата, ведь тот и вправду заботится о его комфорте дома. Эта забота хватает Сиэля прямо за сердце, любвеобильно сжимая его до крови, но от этого больше не больно… Сиэль аккуратно захлопывает дверь, погружаясь в темноту в коридоре, но что-то не очень яркое вдали плывет во мраке, и Фантомхайв замечает это боковым зрением. Он стоит на месте и медленно наблюдает, как до этого тусклый огонек превращается в кандилябр с тремя горящими свечами, а за ними медленно начинает выглядывать хрупкая и истощенная фигура плетущейся по темноте девушки. Сиэлю не нужно много времени, чтобы определить, кому принадлежит эта затемненная ныне, но золотая обычно небольшая челка, большую часть времени скрытая за шапочкой горничной. Сиэль понимает, что их встреча была неизбежной, и когда сама Женя понимает это, то пути назад больше нет, они лишь неловко стоят друг напротив друга, а за ними всепоглощающая тьма… Женя прячет взгляд, а Сиэль боится взглянуть на нее лишний раз. Их отношения разрушены, и ничего никогда не вернется в прежнее русло. Но это вовсе не значит, что ценность Жени преуменьшилась для Сиэля лишь потому, что ее «осквернили», и в этот невинный и теплый вечер Фантомхайв не может показать этого иначе, как отдавая ей печенье, столь трагично украденное незамысловатым жестом прямо из-под носа родного брата. Сплошные драма и ребячество, но Сиэль может и имеет право позволить себе этот эксцентричный идиотизм, после проведенного дня рядом с таких эксцентричным идиотом. Весьма воодушевляющим эксцентричным идиотом, прошу заметить. — Что? — почти пищит Женя, когда Сиэль невинно протягивает ей печенье. — Тебе. — Это… Мне…? — Да. Ешь, — Сиэль отводит взгляд, — это только твое. — Как можно… Такой как мне… — после недолгой паузы, хнычет Женя. — Я не понимаю… — Ни в чем нет твоей вины, — почти сухо говорит Сиэль, но его взгляд пылает сожалением. — Нет… Я не могу… Извините, господин… Не заслуживаю… — тихо говорит Женя, прискорбно качая головой. Сиэль замечает свободную руку у Жени и, взяв ее, вкладывает в нее печенье. Руки у нее сухие, а ногти ломающиеся, ведь обычно работает посудомойкой на кухне. Но Сиэлю привычна сухость ее рук, он ими никогда не брезговал. — Ешь, — говорит он черство. Но его теплая улыбка выдает в нем всего лишь сломленного ребенка, а не холодного и сухого, безэмоционального дядьку, коих Женя всегда боялась больше всего. Он не ожидает ответа, сразу уходит в свою комнату. Но он знает, он знает, что Женя обязательно съест это печенье; уж шибко она любит подобные безделушки и всегда найдет для них время, даже если бьется в вине и стыде. Сиэль включает лампу на столике у кровати и боковым зрением замечает поблескивание флакона, завалявшегося в смятом одеяле. Флакона духов, случайно выпавших из брюк Сиэля. Вспоминая свой юношеский порыв заливистого хохота, Сиэля смущенно прочищает горло, осторожно взяв и поставив флакон на туалетный столик, на котором стояло совершенное пустое ничего. Мягко попрощавшись с флаконом, Сиэль отходит к шкафу, где переодевается ко сну. Освежающий полумрак, царящий в комнате, погружает Сиэля в воспоминания о прошедшем вечере. И ныне веселье сменилось… Меланхолией. Спокойной и милой меланхолией, ибо собеседник — нынче Алоис казался чем-то таким личным и неприкосновенным, что и не назовешь его иначе, кроме как дорогим собеседником — Фантомхайва взывал к себе не только умиротворенные чувства, но и печальные. Их связь страшна, и рациональная часть в Фантомхайве вдруг пробудилась от забытья, подсказывая Сиэлю о том, что из них кто-то правда умрет, и это вовсе не пустые слова, брошенные на ветер. Алоис начал раскрываться тем человеком, чью смерть трудно желать, даже если она взамен собственной. Алоис начал раскрываться тем человеком, которого бы Сиэль защитил от пагубного влияния его и их странной связи. Но и без этой странной связи и ее пагубного влияния Сиэль более не сможет и не уверен, сможет ли без них и Алоис. Сиэль все не был готов пожертвовать собой ради Алоиса, особенно когда отношения с братом начали налаживаться, а жизнь, хоть и по-прежнему черна словно смоль, ныне все же имеет все шансы заиграть новыми красками, и все это лишь благодаря… Алоису. Но что насчет смерти Алоиса, ведь, очевидно, Сиэль не собирается умирать…? Вдруг Сиэля пронизывает усмешка от мысли, что подобные раздумия терзают в нынешний момент и его дражайшего соперника тоже. Сиэль неожиданно принимает для себя решение перестать терзать себя будущим. Иногда в жизни ему хочется перестать доверять себе, своей тревожной интуиции, иногда ему хочется перестать предсказывать, предугадывать, а просто положиться на обстоятельства, и, когда закончится весь кошмар наяву, оглянуться назад и понять, что никто не умер, и все те детские страхи, тревоги были напрасны, и отец был прав, говоря чаще расслабляться, и брат был прав, скептично выслушивая страхи Сиэля… Но подобного не случится. Быть может, не в этой жизни. Фантомхайв бредет к флакону и бережливо и экономно старается вылить на свои напряженные запястья совсем чуточку благоухающей жидкости. Прислонив запястье к носу, Фантомхайв дышит полевым ароматом, и ощущение безопасности окутывает его с головы до ног душистым одеялом. Сиэль забирает флакон в постель, как можно аккуратнее прижимая его к сердцу. Сиэль обещает себе хранить эту мелочную вещь, как зеницу ока. И не потому, что ее подарил какой-то там безграмотный сопливый мальчонка, нет-нет, господа, не подумайте… Просто Сиэлю вот уже несколько лет никто не делал подарки. И к тому же такие особенные. *** Алоис бы не сказал, что он человек стеснительный. Алоиса и смутить не вероятно. В компании бывших товарищей Алоис был тем, кто громче всех и без стыда или совести смеялся с похабных шуток, юными студентами опущенных после нескольких кружек пива. Либо Алоис был тем, кто эти шутки пускал, и для этого дела пиво ему для смелости выпивать не приходилось. Женщины в кабаках ворковали, называя его «Сашкой-балагуром», и безудержные раскаты хохота мужчин рождались незамедлительно, если Алоис вдруг прочистит горло и с лукавой улыбкой на лице начнет шутить, устраивая из этого грандиозную испорченную в эротическом контексте пьесу жанром комедии. Алоиса очень сложно смутить, и единственными мужчинами, которые были способны на это по сей день оставались лишь Клод и Микадзе… Сегодняшним днем к ним присоединился Сиэль Фантомхайв. Не то, что бы он знал, как именно правильно смущать Алоиса, но делал это превосходно и без инструкции, и угрюмо топая в Фаустовскую квартиру Алоис терпел бешеных бабочек в низу живота и отчаянно хлопал себя по щекам, пытаясь поверить в то, что они розовеют именно от хлопков, а не от Сиэля. Алоис чувствовал разливающееся тепло по телу, когда вспоминал мимолетные смешки Сиэля во время их диалога. И не подумайте, Алоис не был тем человеком, который бы до последнего отрицал появившуюся симпатию к кому-либо, но и сам Сиэль почти не вызывал у Алоиса симпатии. Но его улыбка, ощущения во время разговора с ним вызывали в Алоисе тепло, что было для него впервые, посему он и был смущен новым неизведанным чувствам. И Транси краснел пуще прежнего, вспоминая о приглашении Сиэля провести Новый год вместе… Черт возьми! Голова Алоиса было готова взорваться, и он, схватив из близлежащего сугроба немного снега голыми руками, влепил его себе в лицо, пытаясь избавиться от жара, от горящих мыслей, испепеляющих мозг и внутренние органы. Все выглядело так, будто Сиэль старый и невероятно близкий друг Алоиса, как, к примеру, Микадзе, но Сиэль вызывал нечто новое, чего никогда не происходило в случае с Микадзе. И эти новые чувства Алоис совершенно никак не мог охарактеризовать, из-за чего в ситуации витала неопределенность, которая, как бы комично это ни выглядело, пугала неопределенного Алоиса. Но то, что ему отчего-то понравилось проводить время с Сиэлем, пускай это и происходило даже слегка вынужденно, было определенной истиной. Клод, ясное дело, был в шоке. Не каждый день встретишь на пороге дрожащего подростка, буквально напоминающего сугроб, с красным лицом теперь уже не только от смущения, но и от мороза, с присыпленными снежинками на носках обуви, плечах и на самой белесой макушке головы. Алоис неожиданно громко чихает, и снег валится с него на недавно вычищенный пол, и Клод, перепугавшись, отправляет Транси скорее переодеваться, несколько раз назвав его по-французски «ходячим недоразумением». Позже Клод замечает, что румянец со щек Алоиса не пропал, хоть он и хорошо прогрелся. Еще позже Клод замечает, что Алоис омерзительно мечтателен, и его разум ныне где угодно, но не в этой квартире. Фаустус устало потирает переносицу. Если его догадки и теории верны, то хлопот в ближайшее время будет еще больше… — Итак, — садится Клод рядом с Алоисом на его кровать. Тот не сразу реагирует на Фаустуса, — мы договаривались, что я расскажу тебе о английском празднике Ночь Гая Фокса, потому что ты родился в этот день… Но пока ты выглядишь и ведешь себя так, как одурманенная и соблазненная крестьянская дура каким-то прохвостом, обманом отмывающим у нее деньги, я ни слова не скажу про Гая Фокса. Алоис заторможенно кивает, не глядя на Клода. Вдруг его мягкое выражение лица меняется раздраженным, осознавая очередной ядовитый подкол Клода уже, к счастью, не такой тонкий как раньше, но все еще возмущающий: — Эй, ну и кого ты дурой назвал?! — Ох, прошу прощения! — с равнодушием вскидывает руками Клод. — «Дурак» тебе подойдет больше, чем «дура», ты совершенно прав. Сути не меняет! — Клод делает Алоису строгий щелбан, и тот драматично припадает набок. — Я знаю это твое выражение лица: «сладенькие глазки» и «невинный румянец». Очевидно тебя охмурил какой-то сброд, да? Ты легко цепляешься за всякий мусор, и я беспокоюсь о том, как бы это не закончилось твоей будущей испорченной жизнью и смертью от наркотиков, а также сифилиса где-нибудь в подворотне. И моим разорением, если уж на то пошло, — тяжело вздыхает Клод, замечая виноватое выражение лица Транси. — Да, я не забыл, как ты в свои тринадцать украл у меня деньги, чтобы помочь выплатить своему дружку-революционеру долг за жилье. — Я… Мне очень жаль. Это был товарищ Шпагин, он очень просил меня, поэтому… — Я не держу на тебя зла, — слегка ласково гладит по голове Алоиса Клод, пряча взгляд. — Но я не хочу, чтобы это повторялось. Скажи, с кем ты был сегодняшним днем, отчего пришел в столь размягченном состоянии. Пожалуйста. Алоис вновь садится. Он долгое время молчит, обдумывая ситуацию, а затем невольный теплый хмык вырывается с его губ, что, конечно же, не ускользает от внимания наблюдательного Клода. — Ты помнишь того мальчика, — тихо произносит Алоис, — которого я привел сюда в дождливый день вместе с…? — Зиглинде Салливан, — перебивает Клод. Он помнит тот день в ярких красках, несмотоя на тогдашнюю серую погоду, ибо он стал несколько переломным моментом в нудной и размеренной жизни Клода. Клод помнит все с того дня. — Неужели тот человек, с которым ты был сегодняшним днем — это Сиэль Фантомхайв? — Клод облегченно выдыхает, чего уж точно не ожидает Алоис. — Что же… Тогда я действительно рад, Алоис, — с легкой и ненавязчивой улыбкой на лице говорит Клод, — что Сиэль — это тот человек, заставивший тебя сиять сегодняшним днем. — Я… Не… — нелепо мямлит Алоис, прикрываясь руками. Он глубоко вздыхает, пытаясь вновь контролировать себя и свои эмоции. С пораженным выражением лица Транси испытующе заглядывает в вопросительные глаза Клода, а затем смеется: — Серьезно?! Ты даже его полное имя запомнил?! Впервые я вижу, как кто-то вызывает у тебя такое одобрение! — Просто я считаю, что если у тебя и есть друзья, то все они должны быть похожи на Сиэля. В конце концов он грамотный и надежный человек из приличной семьи, — пожимает плечами Фаустус, — бери пример с него, кстати. Алоис хлопает Клода по плечу с нервной усмешкой. — Он не мой друг! Он… Я не знаю, кто он мне. Я не люблю его, как люблю товарища Микадзе. Он мне даже не нравится! — с легким волнением хмурится Алоис. — Мы с ним не то, что бы ладим. А сегодня во многом спорили. Но даже так мне хочется проводить с ним время чаще, как можно чаще… — «Я гнался за вами несколько месяцев только для того, чтобы сказать вам, что вы мне безразличны», да…? — тихо добавляет от себя Клод. Когда он ловит на себе взгляд Алоиса, то усмехается. — Наверное, вам обоим стоило много усилий, чтобы помириться и вновь найти общий язык после того инцидента… Давай-ка я лучше расскажу тебе про Ночь Гая Фокса… Прошло достаточно много времени, чтобы наступила поздняя ночь, и звезды настырно лезли в окно Алоиса, пока он обдумывал многое, тревожно обняв черствую подушку. Он легонько стучит в тонкую стену прямо перед ним; за ней находится кровать Клода. Клод очевидно не спал, но от этого стука изображает себя только проснувшимся, что-то неразборчиво мыча, надеясь, что Алоич сжалится и отстанет. Но Алоис прилипчивый, он так просто не отстанет, и стена идеальной тонкости, чтобы сообщать через нее важные вещи, так что… — Я… Просто хотел сообщить тебе, что Сиэль пригласил меня встречать Новый год вместе, так что я проведу завтрашний день с ним. И есть вероятность, что я приглашу его сюда… Ну, в гости, это ведь вроде вежливо, да…? — за стеной тишина. — И на этом все, Клод, — Алоис тепло улыбается. — Спокойной ночи. — Нет! — громко произносит Клод, как только Алоис сонливо прикрывает глаза. — Никакого «спокойной ночи»! — с горящей свечой строго подходит к кровати Алоиса Фаустус. — Я не смогу заснуть после того, что ты сказал! — Алоис приподнимается на локтях и видит, как взволнован и испуган Клод. — Черт возьми… Ты не мог сказать мне раньше?! Мы должны подготовиться, как можно раньше по правилам этикета! Так, нужно снова помыть полы, убрать пыль, подмести… Алоис, чего разлегся? Вставай, мы должны вновь убраться! — Чего-о-о?! — раздраженно стонет Алоис. — Какая еще уборка, когда ночь на дворе?! И почему ты так взволнован?! Из-за… Сиэля? — Раз ты пригласишь его, то все должно выглядеть презентабельно! — говорит Клод, торопливо из шкафа вынимая веник и кидая его Алоису. — В конце-то концов это не просто твой друг, а Сиэль Фантомхайв! Он родился и вырос в роскоши, так что прием должен быть особенным! — Ну, выделываться ты, конечно, горазд, — хохочет Алоис, из-за чего получает подзатыльник. Глядя на Клода, столь усердно готовящегося к встрече с Сиэлем, Алоис не желает больше думать, разрушая свою голову убивающими раздумиями. Алоис не думает о будущем, он лишь хочет наслаждаться общением с Сиэлем, пускай это и означает, что его нельзя подогнать под неопределенные характеристики; соперник, друг, враг… Сиэль Фантомхайв — это Сиэль Фантомхайв. И Алоис определенно знает, что Сиэль Фантомхайв — это особенный человек.