Летая в облаках.

Жизнь течёт обычной чередой — день за днём. Скоро день рождения Линды, а потом Рождество, следом Новый год. Повсюду предпраздничная суета. Многие дома уже украшают гирляндами, а в витринах магазинов появляются ёлки. Уже через неделю на набережной будет играть каждый вечер рождественская музыка. А еще через неделю она начнет раздражать. Люди начинают спешить с лёгкой суетой, с пакетами в руках, с улыбками. Мне нравится этот период. Обожаю его... Нравится, как сгущаются сумерки, как фонари зажигаются раньше, как в кафе появляются свечи в красных банках. Нравится, что даже самые сдержанные люди вдруг начинают здороваться с соседями, улыбаться незнакомцам. Это время, когда хочется дарить. Хочется быть добрее. Хочется верить, что всё может начаться заново. Я как и многие другие тоже озадачилась тем, что дарить родным, но ещё толком ничего не нашла. Всё бы прекрасно и я могла бы сполна наслаждаться этим периодом, но... Джейсон... Черт бы его побрал. Он никак не выходит из моей головы. Постоянно думаю о нем! Он мне всё так же не звонит и не пишет. Я привыкла к нашему общению, и мне не хватает этого! МНЕ НЕ ХВАТАЕТ ЕГО! И это молчание сводит меня с ума! Несколько раз я брала телефон, чтобы позвонить ему, но так и не решилась. Просто не знаю, что сказать. Я хочу, чтобы было всё как прежде, и чтобы снова считать Джейсона всего лишь другом — другом, который просто заботится обо мне, всегда рядом, всегда знает, что и как сказать мне, всегда слишком хорошо чувствует меня и читает, как книгу. Но тут же я задаю себе вопрос: а действительно ли он был всего лишь другом?! Во мне что‑то пошатнулось по отношению к нему… И боюсь, что пошатнулось уже давно, просто на тех выходных у меня открылись глаза на это. Вернее, он заставил меня открыть глаза. Хочу ли я каких‑то изменений в наших отношениях? Не знаю… Но одно я точно понимаю: так, как раньше, уже никогда не будет. И эта молчанка закончится ровно в тот момент, когда я перестану молчать… Когда я осталась одна в квартире, тишина накрывает с такой силой, будто стены сжимаются. Воздух становится гуще. Желание позвонить Джейсону почти физическое. Как голод. Как жажда. Оно сжимает горло, давит на пальцы и нервы. Я в сотый раз беру телефон в руки. Я смотрю на его номер, подписанный просто: «Джейсон» и чувствую, как внутри всё переворачивается. Как же сильно хочется позвонить! И сказать ему, что он — хренов идиот! Устроил бардак в моей голове и потом пропал! А теперь кто поможет мне разобрать этот бардак?! Злость на него и на себя опять заполняет меня, и вот я уже заношу палец к кнопке «Вызов» на его номере, но телефон начинает играть музыку. Я даже подпрыгиваю от неожиданности. От звонка Джейсону спасла мама — это она звонит. С облегчением нажимаю «Ответить». — Привет, мам. Даже не представляешь, как я рада… — начала было я, пытаясь улыбнуться в трубку, будто она может это увидеть. Я замерла. — Мам? Ты плачешь? Что случилось? Но мама ничего не говорит. Слышу только её тяжелый, рваный плач. Как будто каждое всхлипывание — это попытка вытолкнуть из себя что-то невыносимое. Я еще не понимаю, что случилось, а руки уже дрожат. — Мам! Пожалуйста, скажи, что случилось? — Папа умер… Два слова. Всего два слова и тишина... Но они не входят. Не садятся в сознании. Они отскакивают, как камни от стены. Повисла тишина, только в ушах стало звенеть… Высокий, тонкий писк. Будто мир выключился, оставив только этот звук. Я медленно опустилась на пол и тупо смотрю на телефон. Рука с ним так дрожит, что я с трудом вижу таймер звонка. Каждая секунда, которая прибавляется, как будто превратилась мой собственный таймер..., который отсчитывает, когда моя прежняя жизнь закончится... Может, мне послышалось? Наверное, ошибка. Перепутала слова. Или это не он. Не мой папа. Не может быть. Надо переспросить. Снова подношу телефон к уху. Мама всё еще там, всё ещё плачет. — Мам, наверное, что‑то со связью. Скажи ещё раз... — Твоего папы больше нет… — кое‑как сказала она через плач. Я слышу. Чётко. Ясно слышу её слова. Но мозг отказывается принимать... Нет. Это не может быть правдой. Я точно услышала эти слова. Но всё равно думаю, что это какая-то хреновая шутка. Или кошмар, из которого я вот-вот проснусь. Что угодно! Только не правда! — Мам, не говори бред! Я с ним говорила только вчера. Мой голос дрожит, но я цепляюсь за это «вчера». За последний разговор. За то, как он сказал: «Люблю тебя, моя девочка». Мама ничего не говорит мне. Только плачет... А я всё пытаюсь найти лазейку: — Или ты про моего биодонора? Я его даже не знаю. Так что… Жаль, конечно. Но… Мам, не плачь. Жизнь отсекает ненужных людей. После моих слов слышу, что у мамы истерика. Она громко плачет, и, кажется, она абсолютно не в себе. У меня начинают дрожать губы, в носу щиплет, в глазах становится горячо от рвущихся слёз. Уж точно из‑за моего биоотца она не будет так убиваться. — Мам! Это неправда! — уже отчаянно кричу в телефон в надежде, что она пояснит мне и скажет не то, что я боюсь знать… Дальше я слышу только длинный гудок. Она отключила звонок. В ушах всё ещё звенит её плач, и меня начинает мутить... от того, как всё внутри сжимается, будто кто-то вдавил мне в грудь коленом и не убирает. Я сижу на полу, спиной к дивану, ноги подогнуты, телефон лежит на полу, экран уже погас. Этого не может быть… Этого просто не может быть! Вытираю холодный пот с ладоней об себя и судорожно хватаю телефон. Набираю папу… Идут гудки. Такие длинные гудки... С каждым гудком моё сердцебиение всё сильнее отдает в ушах. Еще немного и я с ума сойду только от этого! Закрыла глаза и нервно дышу, сжимая одной рукой телефон у уха, другой рукой край футболки. И вдруг родной голос... Я даже всхлипнула от звука голоса папы... Я не слышу, что он говорит. Главное, что говорит: — Уверен, ваш звонок очень важен для меня, но сейчас я не могу ответить. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Это всего лишь автоответчик… Нет, нет, НЕТ!!! Это неправда! Хватаю ключи и бегу к машине. По дороге мчу с большой скоростью. В жизни так не носилась — а я люблю скорость, но больше двухсот километров в час я ещё не ездила! Повезло, что по дороге не было копов. Но всё равно штрафы обеспечены. Всю дорогу только и думаю: «Это неправда! Это какая‑то неудачная шутка! Приеду домой, а они будут дома и скажут, что это был розыгрыш. Папа снова передаст купюру маме, сказав, что у мамы хорошее чутье. Да, так и будет…» Но ком в горле стоит, и с большим трудом я не даю себе реветь. Пытаюсь убедить себя, что папа жив и здоров… Приехав домой, врезаюсь в ограду, переехав несчастный многострадальный куст, который я постоянно беру на таран. От удара у меня даже зазвенело в ушах. Но сейчас мне вообще плевать на это. Забегаю домой в надежде увидеть папу, но там никого. Звоню маме: — Мам, где ты? Я приехала домой. — Я в больнице… — её голос такой безжизненный… Этот голос пугает меня сильнее, чем её плач, который я слышала, когда говорила с ней в прошлый раз. Я больше не могу сдерживать слёзы. Закрыв глаза, спрашиваю: — В какой? — пытаюсь унять дрожь в голосе, и первые слёзы скатываются с глаз. Она называет адрес, и я мчусь в больницу. По дороге опять отвалился бампер. Слышу глухой стук, потом треск, будто машина тоже разваливается как и я. Смотрю в зеркало — чёрная пластина волочится по асфальту. Пофиг. Приехав туда, в приёмном отделении нахожу маму. Она сама на себя не похожа… Я подхожу к ней. Она смотрит вроде на меня, но как будто сквозь. — Мамочка, миленькая моя… — шепчу, будто укачиваю. — Скажи, где папа? Что с ним? Она медленно поднимает глаза. Смотрит на меня. Но не на меня, а как будто сквозь. Как будто видит кого-то другого. — Папы больше нет… — говорит как автоответчик. Наверное, ей дали успокоительное. — Мам, что за бред! У тебя заело пластинку! Не говори так! — почти кричу на неё. От этого мама вздрагивает, и с её глаз снова льются слёзы. Я встаю и иду искать хоть кого‑то адекватного. Через нескольких медсестёр нахожу врача. От него я узнала оглушающее: — Ваш отец скончался от остановки сердца. Острый инфаркт миокарда, вызванный фибрилляцией желудочков— это резкое, хаотичное сокращение сердечной мышцы, при котором сердце перестаёт перекачивать кровь... Больше я ничего не слышала… В ушах только звон. В глазах темнеет. «Пожалуйста, пусть это будет сон… Пожалуйста…» В желудке стало мало места. Начинаются позывы к рвоте, и я бегу со всех ног по указателю на стене «Туалет». Только забежала в кабинку — и меня тут же мучительно выворачивает над унитазом. Вытерев рот, иду к раковине, чтобы ополоснуть лицо и избавиться от мерзкого вкуса во рту. Всё делаю машинально, даже не осознавая… Вспоминаю, что папа говорил как‑то, что его мучают боли в грудной клетке. Но он постоянно отодвигал поход к врачу. Говорил: «Времени нет на больницы». Теперь, видимо, времени стало достаточно… Выхожу из туалета и возвращаюсь к маме. Она всё так же сидит. Я обнимаю её — меня накрывает боль… Ничего более тяжёлого я не испытывала… Дальше я плохо соображаю. Повела маму к машине, и мы приехали домой. Открыла дверь машины, чтобы мама вышла. Кажется, ей абсолютно всё равно, где она и что делает. Я беру её за руку и веду в дом. Она садится в гостиной и молча сидит… Я прижимаю руку ко рту, потому что в горле уже зарождается крик… Меня начинает трясти от рыданий… Хочется кричать… я всё ещё надеюсь проснуться… Этого просто не может быть… Наверное, нужно позвонить тёте. Одна я не справлюсь… Иду к себе в комнату и звоню ей. Она живёт в Париже, и у неё сейчас ночь, но после нескольких гудков она отвечает. Сказала ей лишь, что папа умер и нам нужна помощь. У папы никого из родных не осталось. Есть двоюродный брат, но они не общались… Почему, когда человек умирает, о нём начинают говорить в прошедшем времени? Они не общались… Я его любила, он был моим светом. Ведь я по‑прежнему его люблю, и он по‑прежнему мой свет… Тётя прилетела на следующий день. В общем‑то, всеми вопросами занималась она. Мама под лекарствами, и ей абсолютно безразлично, что происходит: она только плачет, не разговаривает, не реагирует. Я пытаюсь чем‑то помогать тёте, но она часто говорит мне: «Дай это мне, иди приляг». Похороны прошли через три дня. Людей было очень много… Всё происходило как в тумане. Священник читает какие‑то речи, а я даже не слышу их… Потом гроб опускают в яму. Я и мама кидаем первые горсти земли, потом его закапывают… «Я не увижу его больше никогда…» Эта мысль хуже приговора... Дома у мамы случился приступ панической атаки, когда её повели в спальню. И тогда её отправили в гостевую спальню, где она спала после смерти папы. Мне пришлось принимать все соболезнования. Хотя так хочется послать всех к чёртовой матери! Они его совершенно не знают. Они не знают, какой он добрый, отзывчивый, какой он классный и любящий папа! Какой он сильный по жизни, всегда знает, как нужно поступить. Он всегда делает добрые дела и никогда не ждёт что‑то взамен. Опять я думаю о нём в настоящем времени… «Его больше нет…» Почему преступники и маньяки живут до старости лет, а такой прекрасный человек умирает? Он был подарком этому грёбаному миру! Этот мир не заслуживает такого человека… Наверное, поэтому он ушёл… Последними уходили Линда, Кэти и Гвинет. Они обняли меня — крепко, по-настоящему, не как формальность, а как будто пытались передать хоть частичку тепла сквозь мою чёрную пустоту. Каждая из них что-то сказала, наверное, «держись», «я рядом»... Но я не слышала. Просто кивнула и смотрела, как они уходят. Дверь закрылась. Тихо. Навсегда, для этого дня. Я сажусь на диван. Плакать уже нет сил. Слёзы иссякли, будто кто-то выключил кран внутри. Просто сижу. Спина прямая. Руки лежат на коленях, как будто ждут приказа. Глаза — в одну точку, на пустую вазу на журнальном столике. «Может, ещё не поздно проснуться?» Это не надежда... Больше отчаянная мольба. Как будто если я поверю, что это сон, он снова войдёт в дверь и скажет: «Ну что, опять штрафы за превышение скорости? Новую машину совсем не хочешь?» — Милая, иди спать… Это был тяжёлый день… — слышу голос тёти. Тихий. Усталый. Она стоит в дверях, в руках чашка чая, которая уже остыла. — Пожалуй, да… — тихо отвечаю, но не двигаюсь. — Тебя искал какой-то парень. Я даже не моргаю. — Мне всё равно… Пусть катятся все куда подальше. Обессиленная, я иду в спальню. Не раздеваясь падаю на кровать, как будто силы окончательно покинули меня в тот момент, когда закрылась дверь за последним гостем. Звоню папе. Опять. Хочу услышать его голос. Хотя бы один раз. Хочу иллюзию, что он отвечает... За эти четыре дня я звонила на его номер не меньше сотни раз. Но сейчас мне нужно это как воздух. Нужно услышать его интонацию, его голос... Его обещание перезвонить... Поставила телефон на громкую связь и раз за разом набираю номер. И слушаю: — Уверен, ваш звонок очень важен для меня, но сейчас я не могу ответить. Оставьте сообщение, и я вам перезвоню. Повторяю. Ещё. И ещё. Раздался тихий щелчок в двери. Следом тихие, осторожные шаги. Кто-то вошёл. Наверное, тётя... Хочется сказать: «Не надо. Оставь меня», — но не хватает сил даже на слова. Чувствую, как кровать позади меня слегка прогибается, тихо, осторожно, будто человек боится спугнуть. И вдруг рука легла на мою талию, прижимая к себе. Я не оборачиваюсь. Не плачу. Просто закрываю глаза и вдыхаю запах, который не должна знать, но узнаю. Джейсон… Разворачиваюсь к нему лицом и прижимаюсь всем телом так, будто пытаюсь спрятаться внутри его тепла. Он обнимает меня ещё крепче, одной рукой прижимает к себе, другой — гладит по спине, медленно, ритмично, как будто укачивает. И в этот момент я не могу больше сдерживать слёзы. Они прорываются наружу — тяжёлые, глухие, беззвучные сначала, а потом — рвущиеся, громкие, с хрипотой. Я реву без остановки, всё тело содрогается, будто выворачивается наизнанку. Дышать трудно. Глотаю воздух, как будто тону. А он только молчит и гладит меня по спине и не говорит, что всё будет хорошо или чтобы я успокоилась. Он просто рядом и всё... Так я уснула в его объятиях. На какую‑то секунду мне стало легче… Проснулась через несколько часов. А Джейсон по‑прежнему со мной. Он так же лежит передо мной и обнимает одной рукой. Заметив, что я проснулась, тихо спрашивает: — Пить хочешь? — Немного, — отвечаю я хриплым голосом, будто я молчала долгое время. — Сделаю тебе чай. Он встаёт и уходит. Я всё‑таки нашла в себе силы переодеться из чёрного платья в пижаму. Когда пришёл Джейсон, я вешала платье в гардеробной. Он протягивает мне кружку, я послушно выпиваю, а он расстилает постель. — Ложись, — говорит он. — Ты не уйдёшь? — с надеждой спрашиваю у него. — Нет. Я ложусь, а Джейсон гасит свет, потом ложится ко мне и снова крепко меня обнимает. Он молчит, и я ему благодарна за это. Уже тошнит от всего этого банального дерьма. Если я ещё раз услышу «соболезную», «сочувствую», «мне так жаль» или «держись», то точно кого‑нибудь застрелю ко всем чертям собачьим! Сейчас, по идее, должен быть со мной Нейт. Но я хочу, чтобы был Джейсон… Нейт звонил много раз, но я не отвечала ему. Написала только сообщение, что папа умер и мне нужно время, и чтобы пока не звонил мне. Не хочу слышать, как ему жаль. Ни хрена ему не жаль! Грёбаная формальность… — Моя мама умерла, когда мне было девять лет, — неожиданно сказал Джейсон. Помолчав немного, продолжает: — Я знаю, что ты чувствуешь… — Это пройдёт когда‑нибудь? — спрашиваю и снова чувствую, как покатились слёзы. Интересно, сколько можно плакать? Какой резерв слёз? Такое чувство, что слёзы начали жить своей жизнью. — Пока что мне не стало легче. Но я научился жить с этим… Ты тоже научишься. — Как она умерла? — Нельзя задавать такие вопросы! Только сказала и хочется врезать себе за такое! Он молчит. Но всё же чуть позже ответил: — Наркотики. Передозировка. Вот дерьмо… Я молчу, только вспомнила то, как он отреагировал, когда я хотела словить кайф и чуть не сдохла от этого. Наверное, из‑за этого он тогда так взбесился. — Попробуй уснуть… — говорит тихим голосом. — Первая секунда после сна самая потрясающая. В эту секунду кажется, что ничего не случилось. — Ты не уйдёшь? — Нет. Я буду с тобой… Столько, сколько ты позволишь… Я ещё долго лежала в обнимку с Джейсоном без сна. Он молчит и просто водит пальцем по моей спине. А я стараюсь ни о чём не думать. Но воспоминания о папе сами собой всплывают в памяти. Я закрываю глаза, и слёзы снова катятся из глаз… «Папочка… Как же мне тебя не хватает…»

***

Проснувшись утром, чувствую, как и сказал Джейсон: первая секунда действительно даёт ощущение, что ничего не произошло. Но потом наваливается осознание… В следующие дни Джейсон был со мной. Он не ходил на учёбу. Не позволял мне садиться за руль, говорил, что в таком состоянии я точно угроблю себя. Он следил, чтобы я хоть что‑то ела, спал со мной в обнимку. И мы ни разу не говорили о том, как я и он разошлись в прошлый раз. Тётя хотела прекратить его ночёвки со мной. Но после того как она несколько раз к нам заходила и видела, что мы просто лежим в одежде и ничего не делаем, отстала. Сказала только, чтобы не закрывали дверь. «Да, без проблем». Джейсон рядом со мной — и мне немного легче… Мама всё больше становится как морской огурец. Она почти не ест. Только когда тётя её заставляет, она подчиняется. И то, наверное, просто чтобы тётя отстала от неё. Также тётя помогла решить все документальные вопросы, связанные с компанией папы: дом на его имя, наследство и тому подобное… Столько всего… Оказалось, у папы были серьёзные проблемы на работе. Было закуплено две провальные фирмы. По сути, обычное дело. Папа на этом и специализировался: покупал провальную фирму за гроши, делал её успешной и продавал уже совсем за другую цену. Только в этот раз что‑то пошло не так — и на компании папы образовался долг. Из сбережений семьи их погасили, а компанию поставили в режим банкротства или что‑то такое. Я совсем не понимаю в этом. Но на семейном счету было достаточно денег для решения этих проблем. Тётя настояла на том, чтобы заложить все оставшиеся деньги в банк под процент и жить на эти проценты. А дом советует продать. Но мы с мамой наотрез против продажи дома. Время идёт. Ничего не изменится, и мне нужно возвращаться в Лос‑Анджелес. Но маму нельзя оставлять одну. Я просто боюсь за неё… Хотела взять маму с собой, но тётя решила забрать её в Париж. Говорит, ей пойдёт смена обстановки. По итогу дом поставили на охрану. Его будут стабильно проверять, и, если я захочу приехать домой, мне нужно будет сообщить охране, прежде чем открою дверь. В последний день, когда все вопросы были решены, тётя с мамой отправились в аэропорт. А я остаюсь дома с Джейсоном. Иду по тихой гостиной и воспоминания сами собой всплывают в памяти. Как мы тут сидели вечерами и смотрели фильмы, как я выслушивала маму по поводу моих выходок в школе, а папа сидел рядом и старался не улыбаться... Всё как старый сон... — Вот и всё… — тихо говорю и оглядываю гостиную, как будто вижу в последний раз. — Сейчас даже нет причин приезжать сюда… — Причины мы сами себе находим, — спокойно ответил Джейсон. — Пока что мне не захочется приезжать сюда. Пока ещё очень больно… Если честно, очень хочу уехать. Прямо сейчас. Смотря на этот дом, испытываю очень странные чувства. Как будто смотрю в своё прошлое, и это прошлое — как болезненная ностальгия. Пошли, я очень хочу уехать. Мы идём на улицу, и Джейсон позади меня спрашивает: — Хочешь, я отвезу тебя? — В Лос‑Анджелес? — оборачиваюсь и спрашиваю, глядя в глаза. — Ну да. — Это будет неудобно. Мне нужна моя машина там. Закрываю входную дверь в дом. И пока идём до машины, Джейсон говорит: — Я могу отвезти тебя на твоей машине. Обратно вернусь на такси. — Перестань. Я справлюсь… Ты и так почти три недели нянчился со мной. Уже у машины Джейсон ловит меня за руку и притягивает к себе. — Говоришь так, как будто была обузой для меня. Это не так. Поняла? — обнимая, он гладит меня по голове и утыкается носом мне в макушку. За эти три недели он стал намного ближе мне, чем до этого… А может, он всегда был настолько важен для меня? Просто я отгоняла это чувство? Но одно знаю точно: его поддержка была неоценима. — Ладно, мне всё‑таки надо ехать, — отстраняюсь от него. Ставлю дом на сигнализацию с телефона и звоню в охрану. Ещё раз обнимаю Джейсона, потом сажусь в свою машину, а Джейсон — в свою, и мы выезжаем в разные стороны. Только по дороге в Лос‑Анджелес я понимаю, что даже не сказала «спасибо» Джейсону. А он заслуживает как минимум простого «спасибо»! «Я эгоистичная дрянь. Думаю только о себе!» Я отъехала недалеко от города, поэтому резко разворачиваю руль и направляюсь назад. Хорошо хоть в этот момент я была одна на дороге. Я опять не посмотрела по сторонам… Когда‑нибудь это кончится плохо… Подъезжаю к дому Джейсона и сижу в машине. Как же мне сложно определиться со своими чувствами… Я приехала, чтобы сказать «спасибо»? Или мне есть что сказать ему ещё? Чёрт… Может, зря приехала? Чёрт! Чёрт! Чёрт! И вот я уже собралась дать заднюю, но из дома выходит Джейсон и смотрит на меня с непониманием на лице. «Ладно… Раз уж приехала…» Я выхожу из машины и иду к нему. Но чем ближе он, тем быстрее я иду. Буквально за несколько метров я перешла на бег. Он подхватывает меня на лету, и я, не задумываясь, целую его в губы. Джейсон крепко держит меня за талию, прижимая к себе. А я обнимаю его за шею. Поцелуй такой страстный, что у меня живот сводит… Когда отстраняюсь от него, а он ставит меня на ноги и тихо, слегка хрипло спрашивает: — Как это понимать? — Забыла сказать… спасибо… — говорю, запинаясь. Сама не ожидала от себя, что захочу поцеловать его. До последнего момента даже не думала об этом. Но этот поцелуй был таким правильным! Джейсон медленно отпускает меня из рук, и я делаю неуверенный шаг назад от него. — И это всё? — спрашивает со странным выражением лица. — Да… Теперь мне нужно ехать, — всё ещё испытывая неуверенность, разворачиваюсь и иду обратно, спотыкаясь и постоянно оборачиваясь. Когда оборачиваюсь, дойдя до машины, он продолжает стоять и просто смотреть на меня. Наверное, для него мой поцелуй был ещё большей неожиданностью, чем для меня. Сама не знаю, почему я это сделала. Пока ехала до Лос‑Анджелеса, несколько раз звонил Джейсон. Я остановила машину и смотрю на его входящий звонок высвечивающийся на экране телефона. Что ему сказать? Как же хочется спрятать голову в песок и ничего не говорить! Написала только сообщение: «Я за рулём». Даже тронуться с места не успела, как пришло сообщение от него: «Останови машину и поговори со мной!» Нет. Я поехала дальше. Джейсон позвонил ещё несколько раз и наконец телефон замолчал. Приехав в квартиру, я всё ещё думаю о Джейсоне… Не понимаю, что происходит со мной по отношению к нему. Всё изменилось… Прежде чем ко мне кто‑то придёт, я решаю первой пойти к Максу. Но его не было дома. Тогда я возвращаюсь к себе — а он уже там. И я сразу говорю ему: — Прежде чем ты захочешь сказать какую‑нибудь чушь типа «соболезную», «мне так жаль» и тому подобное, предупреждаю: этого не делать! Всё, что нужно было сказать, ты сказал на похоронах. А теперь никакой жалости, ни в словах, ни во взгляде, ни в действиях! Веди себя как обычно и просто меньше меня трогай. Хорошо? Он стоит ошалевший и просто смотрит в сторону. Потом всё‑таки говорит: — Э‑м‑м… Ты, конечно, извини… Но я хотел сказать, что продукты в холодильнике стухли. Я всё это время был в Сан‑Диего, и есть некому было. Я не ожидала это услышать, и вот начинаю улыбаться, а потом уже смеяться. Смеюсь до слёз, хотя мне совсем не смешно. Это что‑то нервное. Макс, смотря на меня, тоже засмеялся. — Пошли, балда. С тебя продукты, — говорю ему. Мы закупили продукты и вернулись ко мне в квартиру. Выгребла из холодильника всё, что испортилось, в помойку. Через какое‑то время приехали Нейт, потом Наоми, Доминик, Эрика и Стив. Судя по тому, как они себя вели, Макс с ними разговаривал. И меня всё устраивало в их общении со мной: они ведут себя практически как обычно. Только практически без шуток. И они вообще не донимают меня своими приколами, как обычно. Все неестественно спокойные и серьёзные. Как будто наконец‑то повзрослели лет на десять. А я периодически смотрю пристально на Нейта и думаю: чувствую ли я что‑то к нему? Он добрый, нежный, ласковый и заботливый… Мне с ним не скучно. Он умеет заботиться обо мне… Вдруг он смотрит на меня, и наши взгляды встречаются. Мои губы дрогнули в порыве улыбки, когда я смотрела на него, а он отворачивается, общаясь с кем‑то. За этот день несколько раз звонил Джейсон. И каждый раз я видела только пропущенный звонок. Если бы увидела входящий, даже не знаю, ответила бы или нет. А если ответила бы... то что сказала? Я не знаю… Я запуталась. Мы заказали китайскую еду. Макс сказал, что такую дрянь он не ест, и пошёл делать себе стейк на электрическом домашнем гриле. Мы сидели до позднего вечера, а потом Нейт начал всех выгонять. Как только все ушли, он повёл меня в спальню. Я знаю, что сейчас будет, и во мне есть очень слабый импульс послать его к чёрту. Но всё‑таки во мне больше безразличия, и я ничего не делаю. Я как заяц, который бежит от свет фар от машины, которая его гонит… Зайдя в спальню, Нейт остановился возле меня, провёл рукой по моим волосам, поцеловал в губы. Не настойчиво. Я вполне могу отказаться, и всё же отвечаю, обнимаю его за шею. Нейт снимает с меня одежду. Я с него. Я толкаю его на кровать. Он послушно садится, и я сажусь на него верхом. Нейт прижимает мою задницу ближе к себе, и я чувствую промежностью его эрекцию. Чувствую его поцелуи на шее, плечах и снова наши губы сливаются в поцелуе. Он приподнимает меня, и я направляю член в себя. Погрузив в себя, я с наслаждением вздыхаю. Нейт берёт сосок в губы, втягивает в рот. А когда отпускает, ложится на спину. А я продолжаю двигаться. Он направляет меня в приятном темпе, держа за бёдра, а с меня срываются стоны. Он садится и, не снимая меня с себя, поддерживая под спину, укладывает на кровать. Закидывает одну мою ногу к себе на плечо и продолжает двигаться во мне. В таком положении проникновение глубже и чувствительнее. Как только чувствую приближение, говорю: — Скоро… Нейт ускоряет темп так, что мне приходится хвататься за кровать, и мы одновременно кончаем. После Нейт лежит на мне и не шевелится. Целует в губы и идёт в ванную. Я лежу какое‑то время, думая о том, что это был всего лишь секс… Я даже не испытала каких‑либо эмоций… «Тупо трах…» Снова вспоминаю Джейсона. Почему я поцеловала его? Я даже не думала об этом. Как‑то само получилось, но жалею ли я? Нет… Определённо нет. Считаю ли я это изменой Нейту? Да. Стыдно мне? Нет… Хочу ли я снова поцеловать Джейсона? От этой мысли что‑то ёкнуло внутри. Не знаю… Я вообще не понимаю, что со мной происходит! Секс с Нейтом — моим парнем! — на минуточку! — стал каким‑то неправильным. Сам факт этого стал некомфортным… Нейт выходит из ванной и иду я. Когда вернулась в спальню, Нейт уже уснул. Я надеваю пижаму и тоже ложусь рядом с ним. Он меня машинально обнимает и продолжает спать. Я же так быстро не могу уснуть. В моей душе и голове — полный бардак! Что со мной происходит? Может, это размягчение мозга из‑за горя? Может, мой несчастный и наивный мозг ищет утешение и находит его в руках Джейсона? Нет. Сомнения в моих дружеских чувствах к Джейсону появились ещё до того, как настал самый чёрный день для меня. Мне нужно немного времени — всего лишь капельку времени, — чтобы привести мысли в порядок, и тогда я решу, что дальше делать. Но, кажется, я уже и так всё знаю… Только бы набраться смелости и «вытащить голову из песка»… Я не люблю решать проблемы. Я ненавижу выходить из зоны комфорта. Ненавижу перемены... Не хочу… Не сейчас… Не могу… Как‑нибудь потом…

***

Со смертью папы многое меняется. Кроме моральных ценностей, изменяются ещё и финансовые. Трастового счёта больше нет. А номер кредитной карты папы, который я знала наизусть, можно забыть. Деньги я не получаю. Хотя тётя настаивала на том, чтобы мне помогать, раз уж я не хочу снимать деньги с другого счёта, деньги, которые зарабатывал папа. Но я отказалась. Вполне хватает того, что я уже согласилась на оплату университета. Для начала я стала искать квартиру подешевле, но пока только присматриваюсь. Та, в которой я живу сейчас, оплачена ещё почти на полгода. Она слишком дорогая, чтобы жить в ней дальше. Нашла работу. Эта работа мне даже нравится: я обучаю сёрфингу. Чтобы получить эту должность, нужно было пройти обучение. Но я уже умею кататься, знаю все термины и правила. Так что осталось самое простое: этапы обучения взрослых и детей и техника безопасности работы. Когда получила сертификат, сразу приступила к работе. Больше нравится обучать детей — они быстрее учатся. Со взрослыми сложнее, но мне всё равно. Готова работать хоть каждый день. Ещё устроилась на работу по вечерам в кафе. Работаю там с 17:00 до 21:00. Пока нет посетителей, занимаюсь учёбой. Что‑то успеваю сделать в кафе, что‑то доделываю дома. Но утром просыпаюсь и иду на учёбу. И так идёт всё по кругу. Я полностью завалила себя учёбой и работой, чтобы у меня не оставалось ни одной свободной минуты — ни на Нейта, ни на Джейсона. Пока не хочу никого видеть. Джейсон звонит почти каждый день, а я не беру трубку. Написала ему сообщение, чтобы он дал мне время. Молчал неделю, потом опять начал звонить. Не знаю, что ему сказать… Просто не знаю! Один раз он приезжал, а я струсила и не открыла ему дверь. Знаю, что это он, потому что он стал одновременно стучать и громко говорить: — Джесс, открой дверь! Я так и замерла, как заяц. А он снова забарабанил в дверь: — Я знаю, что ты дома! Видел твою тачку. Открой эту чёртову дверь, пока я её не выбил! Я ещё не готова к разговору с ним. Только не сейчас, когда у меня появился нерешённый вопрос… Джейсон стучал ещё какое‑то время, потом, кажется, позвонил кому‑то. Потому что его голос стал приглушённым и спустя несколько секунд он ушёл. Хорошо, что Макс сейчас в Сан‑Диего. Так бы Джейсон взял у него ключи… Я выдохнула с облегчением и продолжила писать домашнюю работу, изредка бросая взгляд на мою покупку. Но с этим — не сейчас. К этому я тоже пока не готова. В один день, когда я должна была работать на пляже, шёл дождь. Весь день было прохладно, так что я осталась дома и занималась учёбой. За те три недели я многое упустила, и теперь приходится догонять по учёбе. Сегодня я попросила всех оставить меня в покое. Только Наоми должна приехать: мне нужно скачать у неё некоторые материалы. Поздно вечером раздаётся стук в дверь. Я иду открывать, ожидая увидеть Наоми. А там Джейсон. У меня сердце замерло, как только я его увидела. Прошло почти три недели… И мы ни разу не разговаривали. Я не слышала его после того дня, когда он приехал, а я не открыла. Ни одного слова ему не сказала и не написала за всё это время. И вот он стоит передо мной, и его взгляд метает гром и молнии — мокрые волосы, тяжёлый джинсовый куртка, на которой ещё дрожат капли дождя, и напряжённые плечи, будто он шёл сюда сквозь бурю не только снаружи, но и внутри. — Мне надоела эта молчанка, — говорит он, проходя мимо меня в квартиру. — Что значил тот поцелуй? Он требовательно смотрит на меня, а я молчу. — Джесс… — подходит ко мне, берёт меня за лицо у края волос, приподнимает, чтобы я смотрела ему в глаза. — Ты ко мне что‑то чувствуешь? — Я не знаю… — Детка… — склоняется и пытается поцеловать меня. Я с трудом отворачиваюсь и отхожу от него. Да, кажется, у меня и правда есть какие‑то чувства к нему… Но я не могу ему этого сказать. Даже себе я не могу в этом откровенно, полностью признаться… К тому же мне нужно разобраться ещё с кое‑чем… Не дождавшись от меня хоть каких‑то слов, Джейсон бьёт в стену, и там остаётся красный след, будто отпечаток его боли. — Джесс, я думаю только о тебе… Меня с ума сводит твоё молчание! — Дай мне время. — Сколько? — снова смотрит на меня. — Джейсон, я запуталась... У меня в голове такая каша… — мой голос задрожал. И, конечно, это слышит Джейсон. Его глаза сужаются, в них — смесь гнева, тоски и беспомощности. За окном вспыхивает молния, на мгновение освещая комнату холодным светом, и в этой вспышке я вижу, как он сжимает кулаки, будто борется с собой. Он подходит ко мне и обнимает, держа меня за голову и зарывшись пальцами в моих волосах, говорит: — Я готов ждать долго. Так долго, сколько скажешь… Но я должен знать, что не зря… Я не железный. Я уже столько раз пытался уехать как можно дальше и забыть тебя. Но у меня ничего не выходит, и я постоянно возвращаюсь. Но если ты скажешь мне прямо, что ничего не чувствуешь ко мне и это никогда не изменится, я уеду. И тогда уже точно ты больше никогда ничего не услышишь обо мне. Я очень устал ждать… Я молчу. В носу начинает щипать. Глаза слепнут от слёз, которые я сдерживаю, но голос предательски дрожит. Я не могу признаться в чувствах. Но и обратного тоже не могу сказать, потому что это будет ложью. Дело в том, что у меня уже несколько дней задержка. И я до жути боюсь делать тест… Меня трясёт только от одной мысли, что я могу быть беременна. Хотя что такого страшного? Нейт меня любит. Хотя он мне этого не говорил, кажется… Странно. Этого я не помню. Я точно не говорила. Потому что, как минимум, я не уверена в своих чувствах к нему. Говорю же... каша в голове… — Ты всё ещё со слащавым? — спрашивает Джейсон, и в его голосе не просто вопрос, а горечь, почти боль. — Да, — шепчу я, не поднимая глаз. — Почему? — он резко отстраняется, и его руки падают вдоль тела. Взгляд становится жёстким. Почти жестоким. — Ты ему рассказала, что целовала меня? А о том, что спала почти месяц в обнимку со мной? — Нет, ему это знать не нужно, — я ответила тихо, практически шёпотом. А на красивом лице Джейсона отражается ярость. — И ты считаешь, это нормально? По‑моему, он должен знать! — яростно смотрит на меня. Его серые глаза стали почти чёрными, и он говорит низким голосом, почти рычанием: — Я ненавижу саму мысль, что он к тебе прикасается… Хочется размазать его по стене только за то, как он смотрит на тебя! — Не трогай его! — повысила голос. — Он не виноват во всём этом дерьме… — Он должен знать. И поверь мне, будет лучше, если с ним поговоришь ты, а не я. После этих слов он уходит, хлопнув дверью. А я стою посреди комнаты, будто оглушённая. Если бы не звук грома с улицы, подумала бы, что оглохла. Воздух стал тяжёлым, густым, как будто впитал в себя весь его гнев, боль и неразрешённое напряжение. Медленно сажусь на диван и обхватываю колени руками. Для начала нужно сделать тест… Комната озарилась светом молнии, я тяжело вздохнула, собрала крупицы смелости и иду в спальню за тестом. Боюсь проверить его. Но сейчас беру и иду в туалет. Сделав всё по инструкции, жду результата… На то, чтобы проявился результат, нужно всего три минуты. Но я не могла себя заставить посмотреть на тест минут десять. Я просто сижу и думаю, что буду делать, если тест окажется положительным. «Хоть бы он был отрицательным…» Как‑то раз я уже делала тест, после того как меня изнасиловал Дин. Я так же боялась смотреть результат, но он оказался отрицательным. «Хоть бы история повторилась…» Но что‑то во мне говорит, что это не повторится. Сердце бьётся так, будто хочет вырваться. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и переворачиваю палочку. В выемке две полоски. — Твою же мать…

***

Следующие несколько дней я не могу заставить себя сказать Нейту о беременности. Он думает, что мой ступор продолжается из‑за смерти папы. И, в общем‑то, не лезет. Я же каждый раз хочу сказать — и не знаю как. И не понимаю, почему я так переживаю. Порой смотрю на него и хорошо представляю его папой. Мне кажется, он хорошо справится с ролью отца. Только вот я, кажется, не хочу быть его женой. А выходить замуж только из‑за ребёнка — это уже прошлый век. Но Нейт должен знать, что через девять месяцев станет отцом. Я сходила к врачу. По моим анализам и всем показаниям с ребёнком всё хорошо. Врачи говорят не «ребёнок», а «плод». Как будто это яблоко. Для меня это ребёнок. На пятой неделе начался токсикоз. Только проснулась утром, сразу бегу в туалет. Нейт сегодня со мной ночевал. Он проснулся от того, как я подорвалась с кровати. — Джесс? — слышу его сонный голос. Через секунду он уже заходит за мной в туалет, приносит резинку, бережно собирает мои волосы, держит одной рукой, другой гладит по спине. — Тише, тише… — шепчет, пока я содрогаюсь над унитазом. Когда позывы наконец стихают, я встаю, умываюсь холодной водой, смотрю на своё бледное отражение в зеркале. Капли стекают по лбу. Нейт стоит рядом и смотрит на меня тревожным взглядом. — Милая, что с тобой? Ты отравилась? Я вызову врача. Он уже пошёл за телефоном. А я иду за ним и забираю телефон из его рук. Вот и настал момент… Взволнованно смотрю на него. Дыхание стало частым, сердцебиение таким, что я боюсь потерять сознание только от этого. Ладони вспотели, и я вытерла их об себя. Глубоко вздохнула и посмотрела ему в глаза. — Джесс? — смотрит на меня с непониманием. — Не нужно врача… — тихо сказала я. — Почему? — Нейт… Я беременна… Боялась и ждала этого момента одинаково сильно. Очень хотела увидеть радость на его лице, как он меня обнимет и закружит. Но он стоит и смотрит на меня. В его лице недоумение. — Наверное, я пропустила приём таблетки, — тупо говорю ему, будто это объяснение чего-то меняет. Он просто уставился на меня. Отвернулся, вздохнул, что‑то сказал неразборчиво и сел. Сложил руки в замок, опершись локтями в колени, и наконец подал голос: — Дела… — посмотрев на меня, спросил: — И что будешь делать? Этот вопрос меня с ног сбил. Как будто это касается только меня. Внутри начала нарастать противная горечь. — Вообще‑то, это и твой ребёнок. Как минимум, что нам делать? — спрашиваю у него. — Слушай, Джесс… Я не готов стать отцом… — Прикольно… — шепчу я, и в носу начинает щипать. Я закусываю щёку, смотрю в сторону, в пол, в стену — куда угодно, только бы не видеть его лица. — Джесс… Ну какой ребёнок? Нужно встать на ноги, определиться с будущим, а потом уже думать о семье. Мы с тобой просто трахались, и теперь семья? Мне это послышалось?! — Просто трахались? — переспрашиваю у него и чувствую, как меня трясёт. — Джесс… — встал и сделал шаг ко мне, но я отскочила от него. — Нет, нет, нет! Давай на этом месте подробнее. Ты вообще видел какое‑то будущее со мной? Или мы всё‑таки просто трахались?! Давай, скажи мне, сукин сын, на что я тратила время?! — неспециально, но повысила голос. — Слушай, ты сейчас неадекватно реагируешь. — Тебе лучше уйти! — показала я на дверь. — И не проверяй меня на неадекватное поведение!!! — ору на него. Хочу, чтобы он быстрее свалил. Боже мой, какая же я дура! — Джессика… — Убирайся!!! — ору на него. Он посмотрел на меня долгим взглядом, но всё‑таки оделся и молча ушёл. А я сажусь на пол и даю волю слезам… Вот же вляпалась… Прошло ещё три дня. Мой токсикоз набирает обороты. Каждое утро начинается одинаково: с того, как я, ещё не открывая глаз, чувствую, что уже пора бежать к унитазу. Желудок сжимается в комок ещё до того, как сознание просыпается. Это не просто тошнота. Это будто внутри кто-то медленно сжимает горло, будто желудок выворачивается наизнанку, а тело само, рефлекторно, уже тащит меня к туалету. Я бегу. Часто не успеваю. Волосы падают в лицо, но я не успеваю отбросить их в сторону. Только в этот момент ничего неважно. В этот момент я искренне ненавижу этот унитаз и эту беременность! Меня рвёт, даже когда желудок пуст. Только желчью, болью, слезами, которые льются сами, смешиваясь с потом, с дрожью, с чувством полной беспомощности. Потом тишина. Короткая передышка и я плачу еще сильнее. Почти задыхаясь... Хочется пить. Но от запаха воды поднимается жуткая волна в горле. От запаха всего..., хлеба, чая, зубной пасты, мыла... меня тошнит. Даже от одного вида еды... Только представив еду, меня тошнит. Даже от слюны тошнит! Я почти ничего не могу есть. Еда начала мне сниться... Нейт не пишет и не звонит мне — в общем, как и Джейсон… Нейта как будто вовсе нет и никогда не было в моей жизни. Как легко парню избавиться от беременности: просто взял и вышел за дверь. Так просто… Эрика сначала смотрела на меня с подозрением. Но потом по телевизору показывали жареные крылышки. Это была какая-то кулинарная передача. Как на зло курочку показали крупным планом: хрустящая корочка, капающий соус, пар, поднимающийся от горячей сковороды. Повар вонзил нож в сочное, хрустящее мясо и сок побежал на блюдо... Я даже не успела сообразить, желудок уже резко сократился. Я побежала в туалет, прикрывая рот ладонью. Меня трясёт над унитазом, желудок сокращается спазмами, хотя в нём ничего нет, только горькая желчь, слизь, слёзы, которые сами катятся по щекам. После приступа стою на коленях, уткнувшись лбом в холодный край ванны и рвано дышу, как после забега. Когда вышла, бледная, с мокрыми висками, увидела, что Эрика уже выключила телевизор. Она сидит на диване, сложив руки на груди, и смотрит на меня. — Ты беременна, — даже не спросила, а утвердила она. Я только кивнула, не глядя на неё, и села на диван. — Какой срок? — Шесть недель… — Что говорит Нейт? — Что не готов стать отцом. Эрика грустно усмехнулась, как будто это было неизбежно. — Почему-то я даже не удивлена… — прошептала она. — Что собираешься делать? — Не знаю… — голос сел. Я смотрю в пол, в свои дрожащие руки. Эрика села рядом и обняла меня. — Я тебя поддержу, ты же знаешь это? — тихо сказала она. — Независимо от того, оставишь ты ребёнка или нет. — Я знаю… — слёзы потекли снова. Тихие. Горькие. — Эрика, я не хочу, чтобы ребята знали. Пока сама не пойму, что делать… Если они ещё не догадались. — Макс подозревает. Вернее, он почти уверен, — она отпустила меня и погладила по волосам. — Наверное, после того, как меня вырвало, когда он готовил мясо? — Да. Но ты не думай об этом… Я поговорю с ним, чтобы он не лез к тебе с вопросами. Всё наладится. Но всё же узнали — и Макс, и Наоми. Наоми обиделась, что я ей не сказала. Но быстро изменилась, когда стала замечать, насколько тяжело у меня проходит беременность. На седьмой неделе я всё так же не могу есть. Похудела на семь килограммов. Щеки ввалились. Пальцы стали тоньше. А грудь наоборот, налилась, болит от любого прикосновения. Когда я уже начала думать про аборт, наконец‑то приехал Нейт. Я была в спальне и слышала, как Макс открыл ему дверь. — Явился? Долго же ты шёл… — в голосе Макса слышно жёсткую агрессию. И тут же тихий, виноватый голос Нейта: — Для меня это слишком неожиданно… — А она прям ожидала?! Ты вообще чем думаешь?! — Я хочу увидеть её. Отпусти меня. Голос Макса раздаётся как рычание: — Поверь, если ей не было бы так хреново… И если её сейчас не было бы дома, я бы тебя так отработал… Тебе пришлось бы питаться через соломинку! Раздался звук захлопывания двери, и вскоре открывается дверь в мою комнату. — Джесс? При виде Нейта у меня скатываются слёзы. А он подходит ко мне и садится на край кровати. — Ты хоть что‑то ешь? — тихо спросил он с растерянностью. — Пока могу что‑то съесть только в середине дня. Но немного, — отвечаю как на автомате, с абсолютным безразличием. — Я привезу тебе что‑нибудь. — Не надо. Но он всё‑таки поехал. Привёз очень много чего. И прежде чем он стал бы доставать продукты, говорю ему: — Только не показывай мне, что там. Перечисли. От вида еды меня начнёт тошнить. Из всего того, что он перечислил, представление об орехах не вызвало тошноты. Их я немного поела, а потом уснула. И Нейт был со мной рядом. Когда я проснулась, Нейт всё так же был рядом. И я задала вопрос, который не решилась задать, когда он только явился: — Почему ты вернулся? Ты же сказал, что мы просто трахаемся. Он вздохнул и молчал несколько секунд. Я не собиралась торопить его с ответом, но смотрела на него выжидающе. — В некотором смысле так и есть… — наконец сказал он. — Не обижайся. Но в моём понимании семья и то, что между нами — это разные понятия. Я думал, ты это осознаёшь. Не летаешь в облаках. — Ясно… — тупо ответила я и уставилась в окно. Нейт продолжил: — Тем не менее ты мне не безразлична. Я знаю, что не ты одна виновата в беременности. Я волнуюсь за тебя, и поэтому я здесь. Я только кивнула и пошла в ванную. Меня снова тошнит, и, кажется, в этот раз от Нейта. У меня постоянно меняется ощущение температуры. За каких‑то пятнадцать минут мне может стать безумно жарко или холодно настолько, что я стучу зубами. Меня постоянно клонит в сон. В сутки сплю по четырнадцать‑пятнадцать часов. Безумная слабость и головокружение. Из‑за своего состояния мне пришлось взять больничный. На учёбу пока тоже не хожу. Врач сказал, что такое бывает. Обычно на втором триместре это проходит. По идее, скоро. Теперь Нейт стал часто приезжать. Но каких‑то шагов по отношению к нашему будущему он не предпринимает. А уже скоро — восемь недель беременности. И, если честно, часто думаю, что, может… ребёнок не сможет пережить того, что я вообще не ем, и тайно надеюсь, что у меня случится выкидыш. Всё стало бы намного проще. Но, кажется, ребёнку вполне хорошо живётся у меня в животе, пока я чуть ли не помираю от голода. Кстати, от голода меня тоже тошнит. А тем временем между мной и Нейтом всё изменилось… Он стал отстранённым, чужим, холодным… Я сама стала больше негативно относиться к нему, чем положительно. И на девятой неделе беременности я точно решила, что вообще не хочу никакого будущего с Нейтом. И ребёнка этого я тоже не хочу… Особенно решение о ребёнке мне далось очень тяжело. Звоню Нейту весь вечер. Но он не отвечает. В последнее время я не могу до него дозвониться гораздо чаще, чем раньше. Считаю, он должен знать, что я сделаю аборт. Ведь это его тоже касается. Пишу сообщение: «Нейт, позвони мне». Ещё не успела отложить телефон, как вижу, что звонит неизвестный номер. Я нажимаю «ответить», но даже не успела что‑то сказать, как слышу: — Почему ты звонишь моему парню? — раздался раздражительный женский голос. — Я звонила Нейтону Хэмилтону, — ответила я со смятением. — Вы, наверное, ошиблись номером. Уже собираюсь отключиться, когда услышала из телефона: — Всё верно, Нейтон мой парень. Кто это? — Это какая‑то ошибка… — с меня сорвалась нервная усмешка. — Уже полгода мы с Нейтом встречаемся… — Ха, — короткий смешок. — Неужели та самая Джессика с вечеринки, которая клеилась к моему парню? — Дайана? — спросила я с недоверием и желанием ошибиться. Меня всё равно что холодной водой облили. Сердце вот‑вот остановится. А когда она закричала в телефон: — Да! Мать твою! Дайана! Меня начало трясти, и стало сложно вообще что‑то говорить. Но, сглотнув противный комок отчаяния в горле, тихо спрашиваю: — Он же расстался с тобой? — Интересно, когда? — Буквально через несколько дней после той вечеринки… — Это он тебе так сказал? — послышалось искренне удивление в её голосе. — Да... — появилось острое желание отключить звонок. Уже даже не понимаю, зачем я с ней разговариваю. — А ты совсем ничего не замечала? Что у него вообще-то девушка есть! — её голос на грани крика и истерики, а я всё ещё пока держусь. — Он часто был со мной. Не было повода что‑то заподозрить… — ответила как робот, чисто на автомате. В мыслях только одно пульсирует, как мне это пережить... А она решила поболтать, как будто это так необходимо: — А я подозревала. Как ты только появилась, его как подменили. Постоянно срывался куда‑то, даже ночью. Постоянно какие‑то друзья. И мне с ним нельзя было идти. Постоянно дозвониться не могла. Пароль на телефоне сменил. А если ему звонят, постоянно уходит, чтобы я не слышала. Видимо, каждый раз, когда он сбегал с моей постели, мчался в твою… Про секс вообще почти забыла. Он практически не прикасался ко мне… Только понять не могу, почему он меня не бросил? Всё, что она говорит, я практически не слышу. Просто пытаюсь дышать и не реветь. Хоть бы не реветь… Пожалуйста! Я не хочу плакать! — Наверное, это спросишь у него самого… — тихо сказала я. — Мне же только нужно срочно с ним поговорить. Это очень важно. — Он сейчас в душе и не может тебе ответить. Но вряд ли теперь он будет с тобой разговаривать, когда я всё знаю. — Я не знала, что вы вместе. Ясно? — уже резко ответила ей. Меня трясет! —Я не пыталась заполучить его. Так вышло! — Ну, теперь ты знаешь, что он всё ещё мой. — Серьёзно? Ты знаешь, что он изменял тебе всё это время, и ты останешься с ним? Ты себя вообще не уважаешь? Какое мне дело до них?! Уже никакого! — Это тебя уже не касается, — сказала она. Я только глубоко вздохнула и сказала последнее: — Передай ему, что я поеду делать аборт. Это, кстати, его ребёнок! И его это касается. После этого я сбрасываю звонок и блокирую её номер. В душе поднимается паника, отчаяние, обида… Я сейчас захлебнусь в собственных слезах. Меня трясёт… Не могу найти себе место в прямом смысле. Хожу из угла в угол и не могу спокойно дышать, думать… Хочется отключиться… Меня переполняют навалившиеся эмоции. Мне плохо… Хватаю толстовку и иду на улицу. Гуляла долго. Всё пытаюсь понять, как мне поступить. Что делать… Сейчас мне как никогда нужна мама, её поддержка… Но сколько бы я ни звонила тёте с надеждой поговорить с мамой, она продолжает молчать и всё игнорировать. Кажется, мне нужно руководство по скучной жизни для чайников. Потому что я не понимаю ни черта в этой жизни… Видимо, для меня не уготовано счастливого сценария. Как там говорила Оливия? «Я получаю всё, даже не желая этого?» Ха! Посмотрела бы она сейчас на меня… Я действительно получаю то, что совсем не хочу. Возвращаюсь домой уже совсем поздно — и то только потому, что на улице становится опасно из‑за количества наркоманов. Сразу иду спать. Телефон не брала с собой и сейчас вижу на нём четырнадцать пропущенных от Нейта. Кто‑то стучал в дверь. Может, он… Я не стала открывать. Потом зашёл Макс. Только он мог зайти. Он сразу зашёл в мою комнату и через несколько секунд вышел. Слышу, как тихо говорит: — Она спит. Пошли. Наверное, он с Эрикой. Проснувшись рано утром, начинаю собираться. После душа оделась и посмотрела на себя в зеркало. Сейчас мой вес крайне близок к состоянию «скелет в коже». Выгляжу как «без пяти минут жертва анорексии». Как же я ужасно выгляжу… Не только физически. Стресс тоже делает своё дело: лицо тусклое, с синяками под глазами и совершенно безжизненное. Я сама себя не узнаю. Беру часть денег, которые успела заработать и сэкономить. Все продукты покупает Макс. И я никуда не езжу, чтобы тратить деньги на бензин. Поэтому была возможность скопить денег. Надеваю толстовку поверх длинного платья, которое максимально скрывает моё ужасное тело, и еду в клинику. На моё заявление, что я хочу сделать аборт, меня отправляют к психологу. Ждать очереди не пришлось. Я сразу захожу в кабинет. Встала в растерянности, не зная, куда сесть. Но психолог мне помогла, предложила диван. Я села и тупо уставилась на неё. Не знаю, что принято говорить в такие моменты. Но она, наверное, знает. И она первая открывает рот: — Это ваша первая беременность? — Да. — Есть ли какие‑то вопросы, решив которые, вы бы передумали и решили оставить ребёнка? — Нет. — Как долго вы думали, чтобы прийти точно к такому решению? Все эти вопросы она задаёт ровно, и я вижу, пытается быть мягкой. Но... Я прекрасно знаю, эти вопросы она задает каждой, кто оказывается на моем месте в этом самом кресле. И я хочу просто побыстрее всё закончить... Я очень устала... — Знаете..., — начала я, не глядя на неё. — Я не хочу тянуть этот разговор и давать вам личную информацию. Чтобы вы потом использовали это против меня. Это решение далось мне тяжело, и я всё ещё думаю, что делать аборт — это противоестественно, если на это нет каких‑то медицинских показаний. — Вздохнула и всё-таки посмотрела на неё. Продолжила более твердым, уверенным голосом: — Последние два месяца для меня были слишком тяжёлыми, и я на грани! Можно сказать, я потеряла не одного человека, который был для меня крайне важен в моей жизни... Перевожу дыхание и вытираю слёзы. — Милая… — Никакая я вам не милая! — уже срываюсь. — Вы просто делаете свою работу. Так сделайте её хорошо и быстро, чёрт вас дери, и поставьте эту долбаную печать! Прошу! Она молча смотрит на меня, сложив руки, а я, тяжело дыша, вытираю слёзы. В моих слёзных каналах, кажется, открыли шлюзы, как на гидроэлектростанции, и я не могу никак успокоиться. Наконец‑то она берёт печать и опускает её на лист бумаги. Потом ставит подпись, и я выдергиваю у неё этот лист. Иду в приёмное и спрашиваю на стойке у медперсонала: — Что дальше? А дальше мне приходится сидеть в приёмном. Сердце бешено колотится, а ладони потеют. А это всего‑то только сбор анализов. Напротив меня сидит девушка и спокойно листает журнал. Не понимаю, как можно быть такой спокойной. Как будто ошиблась дверью. Она заметила, что я на неё смотрю. Посмотрела мне в глаза и опустила взгляд на мою ногу, которая ежесекундно подпрыгивает от нервов. — В первый раз? — спрашивает она, надув шарик из жвачки во рту. Не уверена, что хочу делиться с ней своими переживаниями. Наверное, она не особо‑то ждала моего ответа, потому что охотно продолжила: — Я в шестой. Это только кажется страшным. Возможно, в первый раз — да… Но потом, как за молоком сходить. На этом она вернулась к просмотру журнала, лениво жуя свою жвачку. Не понимаю, как можно быть такой спокойной! Она же собирается убить своего ребёнка!!! У меня собрали все необходимые анализы, зарегистрировали, и я осталась на ночь. Всю ночь я не спала. Ужасно себя чувствую! На утро меня повезли в операционную. Так как другие способы аборта делать было поздно, остался только последний — выскабливание под наркозом. Сердце стучит так, что, кажется, вылезет через рот. Дыхание дрожит. Ладони стали влажными. Мне очень страшно… Страшно, если буду жалеть… Страшно, если сейчас передумаю, встану и уйду… Страшно, если это будет ошибкой… Страшно от самой процедуры… Но моему ребёнку сейчас будет ещё страшнее… Хоть бы это быстро закончилось. Только бы невинный ребёнок не мучился. От этих мыслей по щекам покатились слёзы, а подбородок так затрясся, что послышался стук зубов. Зажмурилась... Хочется выть… Мне поставили наркоз. Я считаю от десяти до одного. На цифре пять всё стало как в тумане, и будто я забыла, как считать. Свет померк. Кажется, прошло всего несколько секунд с того момента, как я отключилась. Первое, что я почувствовала, это адская боль внизу живота. Если вспомнить самые болезненные месячные, такие, от которых можно потерять сознание… Так вот, эта боль очень похожа. Только раз в сто больнее! Чувствую, как под жуткий звук меня чистят. В точности это ощущение нельзя ни с чем сравнить. Я закричала от боли. Врачи начали суетиться. Надевают маску мне на лицо, и я снова отключаюсь. А пришла в себя уже в палате. Первое осознание... Я убила своего ребёнка… Именно эта боль окутывает тело. В физическом смысле тоже больно, но в первую очередь я чувствую опустошение. Я даже не успела привыкнуть к мысли, что буду мамой. Так глупо переживать из‑за того, чему не суждено было случиться. Но почему я чувствую себя настолько одинокой и разбитой… Аборт в тысячи раз хуже, чем то, как его описывают в фильмах или книгах. Больше никогда в жизни не хочу перенести это. Та боль, которую я почувствовала в процессе операции, и физическая, и душевная — полностью заслужена. Считаю, что каждая, кто идёт на это добровольно, без каких‑либо причин, должна почувствовать эту боль. Я её заслужила… Я убила своего ребёнка… Раздался робкий стук в дверь. Я не ответила, но дверь открылась и заходит тот, кого я меньше всего хочу видеть: Нейт. — Пожалуйста, уйди… — тихо простонала я и закрыла глаза. Даже смотреть на него не хочу. А он уже подходит ближе ко мне. — Прости меня… — Уходи… — зажмурилась с такой силой, что стало больно. А слёзы льются ещё сильнее. — Джесс, я растерялся. Не знал, что делать… — Уйди! УБИРАЙСЯ! — уже кричу, посмотрев на него. Он не уходит. А я уже дёргаю капельницу. Если не хочет уходить он, уйду я. Трубку от капельницы дёрнула слишком сильно, и теперь по моей руке бежит струйка крови. Пытаюсь встать, но ноги не слушаются. Я падаю на холодный пол. Нейт пытается помочь мне, но от одного его прикосновения я закричала во весь голос: — УХОДИ!!! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! — захлёбываюсь в крике и слезах. У меня настоящая истерика. Кто‑то хватает меня за руку и пытается положить обратно. Я открываю глаза и вижу, что это медперсонал. А Нейта пытаются вытолкать из палаты. — Уходи… Мои глаза закрываются. Когда я пришла в себя, за окном уже было темно. Наверное, мне что‑то вкололи. А рядом Эрика. Не знаю, как она вообще узнала, что я тут… Она гладит меня по руке и ничего не говорит. Когда она увидела, что я проснулась, так же молча дала воды с трубочкой. Я сделала пару глотков. Потом меня увезли для осмотра. Мне сказали, что всё в порядке, и я могу отправляться домой через два дня. В день выписки приехала Эрика и помогла мне переодеться. На улице ждал Макс, и они с Эрикой увезли меня домой.