The Prime of Life

Когда Какаши заходит в спальню, первое, за что цепляется его взгляд, это неодетый Ирука. И это зрелище довольно удивляет, учитывая, что они оба пообещали встретиться с Сакурой и Ино за обедом. Ну, те уверяли их, что это будет просто обед, но Какаши чувствует, что они окажутся втянутыми в очередные дебаты на тему свадьбы. Он конечно рад, что эти двое наконец-то решили связать себя узами брака, но он не уверен, сможет ли пережить ещё один спор по поводу вкусов глазури – даже с Ирукой, который обычно сглаживает углы. Что ж, возвращаясь к главной проблеме, для Ируки совершенно нехарактерно быть неготовым по крайней мере за тридцать минут до того, как нужно выходить. Может быть, после более чем десяти лет в браке вечные опоздания Какаши по итогу начали сказываться и на нём? Однако, Какаши в этом сомневается. Что-то не так во всей этой ситуации, напряжение в линии плеч Ируки совсем не нравится Какаши. Ирука стоит перед зеркалом, хмуро глядя на расстёгнутые брюки в отражении, будто именно они причина всех бед в этом мире. Какаши догадывается, в чём проблема. Даже удивительно, что это не всплыло раньше, ведь Ирука всегда подшучивал над подобными штуками. Какаши обозначает своё присутствие уверенным стуком о дверной косяк. Ирука дёргается, отвлекаясь. Он поворачивается на носочках, на его лице читается волнение, когда он смотрит на Какаши, его брови нахмурены: — Ни слова! — резко выдаёт он, прежде чем повернуться обратно к зеркалу и всё свое внимание вернуть расстёгнутым брюкам. Он хмурится ещё сильнее, утягивая пояс в надежде застегнуть их. — Ненавижу быть старым. Посмеиваясь, Какаши подходит к нему. Одну руку опускает на его плечо, другой оглаживает волосы и хвост. Пряди по-прежнему плотные и волнистые, такие же каштановые, под определённым светом отливают медью. Единственное, в них появились серебристые прожилки. Какаши почти распускает его тугой хвост: он бесконечно любит то, как лицо Ируки смягчается, когда его обрамляют волосы. Но сейчас не самое подходящее время. Если и есть что-то, чему Какаши научился за годы совместной жизни, так это тому, что отвлечение внимания редко работает. Это не работало раньше, когда Какаши пытался увильнуть от написания отчётов по стандартам, и это не работает сейчас. — Не знаю, — бормочет Какаши, целуя макушку Ируки. — Тебе идёт. Это не задумывалось как шутка, но Ирука смеётся. Его смех хриплый, похож на пищевую плёнку – искусственно прозрачный, немного липкий, для защиты слишком тонкий. Издав этот звук, Ирука пожал плечами и тем самым вынырнул из хватки Какаши. — Легко тебе говорить. У тебя-то всегда были волосы как у старика, — он стоит спиной к Какаши, ясно давая понять, что разговор пора бы закончить. Ирука сконцентрирован, он всматривается в своё отражение, пальцами проводит по морщинкам вокруг глаз и рта. Бросает беглый взгляд на живот, затем переводит его на волосы, и выражение его лица становится печальным: он, несомненно, заметил ещё один седой волос. — Ты выглядишь так же, как и в день нашей свадьбы, в то время как я… — он замолкает, взгляд опять скользит к животу. — Я выгляжу старым. Какаши сдерживает себя от вздоха, осознавая, что это будет неправильно истолковано. Он улавливает, о чём говорит Ирука, он понимает. Как бы Какаши ни хотелось признавать, они с Ирукой в курсе, что Какаши в миллион раз хуже воспринял тот факт, что с возрастом губы, оказывается, истончаются. В целом, это вполне естественная вещь, но Какаши как будто единственный, кто пропустил уведомление "ах да, с этого момента твои губы будут всё тоньше и тоньше, и будем надеяться, что они не исчезнут совсем". Так что все эти "возраст та ещё сука" штуки ему вполне знакомы. — Мы и есть старые, Ирука. Оба. И, должен тебе напомнить, — Какаши кладёт большой палец под подбородок Ируки, осторожно поднимает его голову, и их взгляды пересекаются в отражении. — Я тоже не застрахован от всех прелестей возраста, — он проводит рукой по линии роста волос, оттягивает непослушные серебристые пряди и видит улыбку Ируки. Ещё один признак старения: Шаринган Какаши, великий Копирующий Ниндзя начинает лысеть. Какой позор. — В последнее время твои волосы стали тоньше, — размышляет Ирука, на этот раз его усмешка не искусственная. Вместо этого она… нежная. Мягкая, добрая усмешка, которая – если кто-то особо сентиментален насчёт подобных вещей, – могла бы превратить в лужицу даже взрослого мужчину. И когда Какаши наклоняется к нему, это никак не связано с тем, что его ноги как желе – совсем нет. И он определённо не обнимает Ируку за плечи для устойчивости – Какаши не сентиментальный! Он сильнее этого, чёрт возьми! (Совсем нет). Однако, когда Какаши рассеянно опускает руки ниже, Ирука застывает, улыбка соскальзывает с его лица. В отражении Какаши наблюдает, как щёки Ируки окрашиваются румянцем: ему явно некомфортно. Он отводит взгляд, потирает шрам знакомым жестом застенчивости, сморщенное лицо вытягивается и становится напряжённым. И снова удерживая себя от вздоха, Какаши упирается в плечо мужа подбородком. Лицо утыкается в изгиб шеи Ируки, руки покоятся на его слегка округлом животе. Ирука коротко вздрагивает. Их отражение с зеркале двигается, нервозность поднимается. — Это всё из-за твоих брюк? Ответ Ируки незамедлителен, Какаши чувствует тепло, исходящее от его щёк: — Ой да иди ты! Не все из нас такие… шпалы, как ты, — это сказано в шутку, но есть в этом нотки чего-то, что не нравится Какаши. Что слишком хорошо напоминает ему о том времени, когда ему было за двадцать, и мысли бормотали ему: а достаточно ли я хорош? Вполне естественно, что на протяжении многих лет неуверенность в себе периодически поднимала свою уродливую голову (в конце концов, ниндзя не славятся своей эмоциональной устойчивостью), но это? Ируке вообще не следует переживать о таком. Опустим тот факт, что Какаши почти уверен, что конкретно этой парой брюк Ирука владеет уже годами, Какаши готов поспорить, что Ирука владеет ими дольше, чем они друг друга знают – по факту, он почти уверен, что узнаёт их ещё со времен их первых неимоверно неловких свиданий. (Какаши делает мысленную пометку "поговорить с Ирукой о его склонности к накоплению вещей". Их кухня уже забита кружками, фотками и открытками от его учеников за эти годы, и он действительно не хочет, чтобы их гардероб состоял исключительно из одежды, которой больше двадцати лет). — Шпалы, — ровно повторяет Какаши. — Ты понял, о чём я! — Ирука отвечает пылко. — Ты… да ты практически не изменился… — тон его голоса понижается, его глаза словно бегут от отражения Какаши в зеркале. — А я да. Если говорить честно, это правда. Ирука изменился с годами. В его волосах седина, хотя они всё такие же (не то, что у Какаши) густые и волнистые. У него морщинки вокруг глаз, застывшие гусиные лапки, которые становятся глубже каждый раз, когда он улыбается. Есть линия, которая проходит между его бровей, посреди лба, она от того, что он щурился от нечитабельных отчётов (большинство которых от Какаши) и хмурился на раздражающих джонинов (опять же, чаще всего на Какаши). У него глубокие морщинки от носа и до уголков рта. Это говорит о том, что его жизнь проходит в смехе, такое вот перманентное напоминание о лучистых ухмылках и ярких улыбках. Каждая морщинка говорит о каждом дне, когда Ирука ворчал на прегенинов, кричал на Наруто из-за Скалы Хокаге, когда та выглядела особенно "украшенной", когда терроризировал одного заносчивого джонина и заставлял одного особо ленивого, нехорошего Хокаге завершать свою бумажную работу. Какаши думает, что морщины Ируки прекрасны и он говорит ему это постоянно, отчасти из-за того, что Ируку до сих пор легко взволновать, и отчасти потому, что он их действительно любит. Он любит Ируку, всего его. Хотя, реальная проблема-то и не в морщинах. Есть и другие изменения, происходящие с возрастом. Такие, которые слишком отчётливо беспокоят Ируку некоторое время. В должности директора Академии и с его знаниями о внутреннем устройстве Конохи, жизнь Ируки начала меняться в сторону более сидячего образа. Прошли те времена, когда он вылавливал прегенинов по всей деревне, теперь вместо этого профессиональное поведение Ируки и его способность ставить на место кого угодно сделали его важным элементом в стенах Конохи. Даже до того, как он официально ушёл в отставку с военной службы, миссии у него бывали редко и было их мало. Это, в сочетании с пониженным метаболизмом у мужчин среднего возраста и склонностью Ируки к рамену и сладостям, естественно, начало брать своё. Особенно с его семейными отношениями с Анко и Наруто – у этих двоих аппетиты настолько обширные, что Какаши почти уверен, будь они действительно семьёй, их аппетиты были бы внутриклановой техникой. Легко заразиться их азартом в этом деле. У Какаши тоже нет какого-то особого иммунитета от подобных эффектов, – пусть даже он и остаётся худым как грабли, – его мускулы постепенно теряют свои чёткие очертания. Если бы он действительно хотел, он бы мог это предотвратить. Гай – живое доказательство того, что тебе может быть глубоко за сорок и при этом у тебя всё ещё будут мускулы на мускулах, однако, для этого требуются дополнительные усилия, которые того даже не стоят. Сейчас нарастить мышцы сложнее и ещё сложнее их сохранить. Какаши не такой уж стильный-модный-молодёжный, он не видит смысла во всех этих мышцах. По правде говоря, Какаши никогда и не думал, что есть такая вот часть процесса жизни – старение. Когда ему позволено подрасслабиться то тут, то там, позволено уступить новому поколению шиноби. Мышцы Ируки тоже теперь выражены меньше. Но, в то время, как у Какаши они с возрастом постепенно просто исчезают, у Ируки они теперь под защитой мягкого слоя жирка. Он всё ещё мускулистый (он всегда был более мускулистым, чем Какаши, от природы одаренный широкими плечами и такими руками, которые вообще должны считаться вне закона), он всё ещё в состоянии сбить Какаши с ног и, если ситуация того потребует, всё ещё может прописать кому-нибудь ужасающе сильный удар, но он… сейчас он просто мягче. Это идёт ему, это подходит его мягкому сердцу и делает его похожим на отца семейства, которым он по сути и является. Какаши подобные изменения приветствовал всегда. Каждая морщинка, каждый седой волос – доказательство того, что вопреки всему они это сделали. Они всё ещё здесь, Какаши всё ещё здесь, и ему позволено наблюдать, как человек, в которого он влюбился много лет назад, стареет. Это роскошь, которую он и представить себе не мог, это тот уровень семейной жизни, который двадцатилетнему Какаши казался невозможным. И со всей этой семейной жизнью у Ируки теперь появился животик, выглядывающий из-за пояса брюк – это зрелище всегда наполняет Какаши тёплым чувством, похожим на летний солнечный свет или весеннее утро. Это говорит о комфорте, о хорошем питании в кругу друзей и семьи, о ленивых утрах, проведённых в постели. Для Какаши это доказательство того, что Ирука здоров, он здесь и он в безопасности, доказательство, что Какаши хорошо заботится о своём самом драгоценном человеке – так же, как Ирука заботится о нём. Так же, как Ирука всегда заботился о всех. Он этого заслуживает. Заслуживает весь этот комфорт, эту безопасность, заслуживает быть в окружении тех, кто его любит. Какаши в жизни не встречал человека, заслуживающего любви больше, чем Умино Ирука. Должно быть, молчание со стороны Какаши затянулось, потому что внезапно он обнаруживает, что его муж больше не в его объятиях, он навострился на побег в ванную комнату, застенчиво обхватив себя руками. Рефлексы у Какаши отменные как всегда, он протягивает руку, сгребает Ируку, хватая за запястье, и притягивает его к себе. Такое случается часто. Когда начали проявляться первые седые волосы, когда родился Боруто, когда Боруто назвал Ируку дедулей. Даже перед всем этим, когда Наруто женился и переехал, Ирука спросил Какаши: и когда я стал таким старым? Когда они только начали встречаться, Ирука откладывал их сближение, бывал стеснительным и долго не хотел заходить дальше, да даже сейчас этот толстый шрам на его спине всё ещё может быть щекотливой темой – напоминание о предательстве, а это, как и любая травма, время от времени может дать о себе знать острой болью. Какаши понимает. Он помнит, как почувствовал то же самое замешательство, когда заметил, как его волосы начали выпадать. А перед этим ему так же требовалось много времени, чтобы чувствовать себя комфортно без маски дома. И сейчас бывает, что Ирука оттаскивает его от зеркала, мягко целует его в закрытые веки, пока Какаши пытается развидеть бледное лицо своего мёртвого отца, отражённое в своём собственном лице. Есть что-то совершенно несправедливое в том, как прошлое застревает в них, в них во всех. Пусть даже они сделали многое для этого мира, пусть даже они упорно боролись за этот самый мир, всё ещё есть вещи, которые не могут (и не должны) быть забыты. Ирука сглатывает, когда Какаши наклоняется к нему, кладёт свои руки на его руки и отводит их в стороны. — Я люблю тебя, — говорит Какаши, его голос едва громче шёпота. — Я так сильно тебя люблю. Он слегка наклоняет голову, целует неровный шрам на носу Ируки. — И я тебя люблю, — выдыхает Ирука, в голосе намёк на растерянность. Какаши подходит на шаг ближе. Он видит, как взгляд Ируки коротко опускается, как он оглядывает свой живот и вздрагивает, когда Какаши кладёт руки на его бедра. — Прости, — начинает Ирука, тон его голоса выше, чем обычно. — Мне наверно надо взять дополнительные тренировки. И я… я… мне надо есть поменьше рамена. Ну и… просто я был так занят, у меня и времени нет на- Какаши прерывает его поцелуем, после чего поворачивает его к себе спиной и обнимает сзади, укладывая ладони на его живот. Его кожа тёплая, мягкая под подушечками пальцев Какаши, но он также чувствует силу под этой кожей, крепкие мышцы, которые двигаются, когда Ирука дышит. — Если это действительно так сильно тебя заботит, тогда, я уверен, Гай будет больше чем счастлив разработать для тебя план мучений, эм… то есть тренировок, я хотел сказать, — в ответ на это Ирука фыркает, Какаши прячет улыбку в изгибе его шеи. — Но это только если ты реально этого хочешь. Ты красивый. Это констатация факта, это правда, которую нельзя оспорить. Не "я думаю, ты красивый" и не "для меня ты красивый". А просто: ты, ты красивый. Ирука раскраснелся ярко-ярко, от ушей, по шее и к груди. Он бормочет: — Ты просто так это говоришь. Он извивается, когда пальцы Какаши танцуют на коже его живота. — Только потому, что это правда, — говорит Какаши, пальцы опускаются к пупку, и Ирука вскрикивает, затем смеётся, когда Какаши щекочет самую мягкую часть живота. Тёплую, такую родную. Хотел бы Какаши остановить время. — Мне так повезло, что ты мой муж, — он делает паузу, его глаза щурятся, когда он улыбается. — Иногда до сих пор не верится, что ты согласился встречаться со мной, не говоря уже о свадьбе. Губы Ируки изогнуты неуверенно, всё ещё слегка нервно, но глаза его улыбаются. — Что ж, — его голос звучит по-другому, чуть громче, с примесью озорства. Какаши обожает слышать его таким. — Мне всегда говорили, что я немного мазохист. Извернувшись в руках Какаши, Ирука поворачивается к нему. Выражение лица Какаши проясняется, когда на его челюcть ложится пара смуглых ладоней. — Для протокола: я тебя люблю. Очень. Пусть даже ты так и не научился писать приличные отчёты. Между ними возникает пауза, комната в этот момент наполняется теплом, подобным солнечному свету. Ни слова больше, ни движения, ни звука, кроме щебетания птиц за окном. И всё-таки что-то неописуемое окутывает комнату, умиротворяющее спокойствие, говорящее о простых радостях. Вместе, круговорот всяких воспоминаний на двоих – сколько всего было, сколько всего будет. Уют, почти обыденный в своей нормальности; жизнь, больше не погребённая в страхе, не утопающая в крови. Столько лет они несли факел, чтобы различать тени, столько раз подавали друг другу руку, когда кто-то из них спотыкался. Уже не осталось несказанных друг другу слов, ничего, что не было бы сказано по миллион раз. Вместо слов моменты, они строятся, строятся и строятся, растворяются, как сахар на языке. Какаши никогда особо не любил сладкое, но такие случаи – исключения. Ирука нарушает тишину первым, обнимает плечи Какаши и выдыхает как можно беспечнее: — Я знаю, это глупо, но иногда я просто переживаю, что… старею, кажется. Какаши знает: это не единственная причина. Где-то глубоко внутри таится знакомый ему росток страха, затяжное беспокойство – Какаши его хорошо знает. Страх перед изменениями, извечный инстинкт, который есть у всех, переживших войну: страх, что хорошее не будет длиться долго. Отсюда и чувство вины, отсюда и бесконечные сомнения. Какаши, глядя на свои редеющие волосы, тоже как-то думал: интересно, а мой отец, будь он жив сейчас, был бы совсем лысым? В их случае возраст – это напоминание о том, что пусть они и выжили, осталось много тех, у кого этого не получилось. Бесчисленное количество тех, чьи волосы никогда не поседеют, потому что их тела давно гниют под землёй. У кого не будут ныть суставы зимой, кто не обнаружит, что зрение уже не то, что раньше. Иногда бывает трудно осознать, что ты живёшь жизнью, которой другие лишились. "Заслуживаю ли я этого?" – спрашивал себя каждый из них. Иногда бывает трудно ответить себе: да, заслуживаю. И проблема на самом деле не в волосах, не в морщинах и не в новой паре уродливых очков. Проблема даже не в том, что тебя назвали дедулей или что у тебя появился лишний вес. Во всяком случае не совсем в этом. Когда-нибудь им придётся поговорить на эту тему, вывести в свет демонов, которых им обоим проще прятать в тени. Когда-нибудь, но не сейчас. У них есть время. Время действовать медленно, время наслаждаться жизнью, сколько бы им ни осталось и какой бы она ни была. Даже если сложно, даже если тяжело, у них всё равно есть время. — Это не глупо. Ирука его словами не впечатлён – видно по взгляду. Они оба прекрасно осведомлены в том, какова реальная причина всего этого, но ещё не время говорить об этом вслух. Иногда лучше оставить всё, как есть, позволить некоторым вещам всплывать и прятаться в своё время. — Ну… может, это и немного глупо, но… — Какаши осекается, чувствуя, как его щёки становятся горячими. Чёрт. Он отчаянно пытается выровнять выражение лица. Пытается сделать вид, что ничего не произошло, но поздно: мрачный тон рассеивается, как только Ирука улавливает изменение энергии – озорной свет в его глазах тому подтверждение. "Засранец", — беззлобно думает Какаши. — Но?.. — Ирука уже знает ответ. Он один из тех немногих людей, кто способен читать Какаши как открытую книгу. Он точно знает, что означает выражение лица Какаши, он видел его таким много-много раз. На секунду Какаши жалеет, что на нём нет маски – ему не нравится носить её дома, но прямо сейчас она оказалась бы как нельзя кстати. Они точно опоздают на обед. Сакура будет покрикивать на него, будто она снова маленький генин, но в её взгляде на Какаши с Ирукой всё равно будет проскальзывать нежность, которая всегда напоминает Какаши, что он не совсем облажался с Командой 7. А Ино будет думать, что точно знает, почему они опоздали, и весь обед станет подкалывать Какаши и его привычку везде появляться позже положенного. И от этого никуда не деться. Ирука смотрит на Какаши так, и они оба знают, чем это всё закончится. — Мне это нравится, — признаётся он, ощущая, как лицо становится теплее. — Тебе идёт всё, что с тобой происходит. Ты выглядишь, как… ну, знаешь… ты выглядишь х-хорошо. Очень хорошо. Через год Какаши стукнет пятьдесят, а он запинается как влюблённый подросток. (Прямо как Сакура в дни своих генинских будней, и если он выглядит так же, то ему такой расклад не то чтобы очень нравится). Ему и по сей день трудно признавать некоторые вещи, которые ему нравятся, его это смущает. Хотя это правда. Ирука всегда выглядит хорошо, до нелепости хорошо, а несколько дополнительных килограмм придают ему мягкости, о нём хочется заботиться ещё больше и делать его счастливее, и когда Какаши видит его таким, в желудке происходит что-то невообразимое. — Ты чокнутый, — это сказано в шутку, но в голосе Ируки бурлит энергия, от которой Какаши хочет целовать его аж до обморока. Он сдерживает себя, потому что он взрослый, ответственный мужчина средних лет, у него нет необходимости прыгать на своего мужа при любой возможности. Ну по крайней мере так он себе говорит. И всё труднее становится противостоять желанию сделать именно это. — А ты горячий. Атмосфера в комнате опять меняется, глаза Ируки темнеют. — Мы слишком стары для этого, — говорит он, распуская волосы. Ирука даже не попытался сделать так, чтобы сказанные им слова звучали похожими на правду. — Мы должны быть скучными, говорить о… экономике. Или типа того. — Волосы Ируки волнами легли на плечи. Горло Какаши сжимается. — Сейчас полдень. Мы опаздываем на встречу с Сакурой и Ино. — Мы можем задержаться, подождут. И вообще, ты помнишь нас перед свадьбой? Вряд ли они тоже придут вовремя. Ирука смеётся над этим, волосы его ниспадают по спине, когда он наклоняет голову чуть назад. — Что ж, — говорит он, открывая свои объятия, — лучше тебе сделать так, чтобы опоздание того стоило. "С радостью," — думает Какаши, он едва успел додумать это, как в его руках оказался весьма довольный Ирука. Следуя порыву, Какаши кладёт ладони на бёдра Ируки, подушечки больших пальцев поглаживают его живот – на этот раз Ирука не дёргается. Какаши говорит: — Боже, я так рад, что ты мой муж. Ирука посмеивается и ведёт его в сторону кровати. — Как насчёт того, чтобы показать мне, насколько ты рад?

***

— Кстати… — выдыхает Какаши, его взгляд останавливается на паре тех самых проблемных брюк. Его пальцы на не-совсем-плоском животе Ируки, их ноги переплетены. — Что думаешь насчёт штанов на резинке? Ирука посылает ему взгляд, способный обратить целую армию в камень. — Вот ведь… тебе крупно повезло, что я тебя люблю. "Да уж," — думает Какаши с улыбкой. — "Мне действительно крупно повезло".