Закалялась сталь

В душной усыпальнице Его Золотейшества хочется подвесить за руки очередного глупого депутатешку, которому не повезло попасть под взор его лика и наслаждаться сменой гаммы эмоций на чужом лице. Сколько оттенков паники можно будет уловить за минуту? за две? за полчаса бесконтрольной слежки не делая ничего? Интересный вопрос, ответ на который ему не дадут никогда. В оранжерее не душно, нет, тут приторно пахнет сладостью цветов, свежестью травы и прогорклостью почти закончившегося вейпа. На этот раз что-то из ежевики, кажется, или неуловимо похожего — не ваниль и, слава богам, не бабл гам, который не вызывал у Дракона ничего, кроме рвотных порывов. — Вы пташка ранняя, конечно, — он отводит взгляд от Алтана в сторону панорамных окон, где вот-вот и рассвет озарит помещение, заставив выключить яркий, буквально бьющий по глазам, свет, — но у меня было еще полтора часа законного сна. И сон-то был просто охуительный. Дракон зевает неприкрыто-провокационно и громко, вынуждая Алтана повести плечами. Его взгляда он не видит, как и выражения лица, а жаль. Иногда у Золотка получалось строить такие рожи, что любая Императрица позавидует. А здесь он, конечно, сам себе Императрица в окружении этих странных гербер, лилий и орхидей. Величественное изваяние, которое так и хочет блистать своим величием, но получается только усталостью. Огромная оранжерея — личная клетка в которую у Дракона был эксклюзивный доступ. Как мило. Дракона все это забавляет. Вызывает улыбку на все тридцать два или легкую усмешку. Не хватает карикатурного поклона от него, но зачем этот театр одного актера, если Его Золотейшество не смотрит? Вот именно — незачем. А Его Золотейшество делает вид, что занято самым важным делом, ковыряясь в отростках очередных цветов, будто не он срочно-срочно приказал явиться в особняк, потому что есть важный разговор. Дракону почти интересно, но недосып и усталость ползут электрическими разрядами по позвоночнику, заставляя поглядывать на часы. Стрелки насмешливо показывают шесть утра, пока Алтан выжимает театральную паузу — он это обожал. Ладно, что тут врать — они это обожали. Стоять на месте долго не получается, да и не хочется, потому что театральная пауза может длиться вечно, если Алтан не в духе. Дракон смотрит слишком внимательно, но видит только напряженную спину, расправленные плечи и пальцы с идеальным маникюром, выстукивающие что-то на бедре. Стоять на месте слишком долго, поэтому он делает пару шагов вперед на пробу — не останавливают; смелеет, идет вперед, уворачиваясь от бутонов, что так и норовят погладить его по лицу. Они лезут буквально отовсюду, словно стражи в попытках скрыть Золотко от глаз Дракона, да вот незадача: глаз слишком хорошо наметан на все блестящее, а девиз у Дракона «у самурая нет цели — только путь». Под ногами шуршат маленькие камушки, упорный желтый бутон хлещет по щеке, а Дракон в порыве отмщения рвет его, пока не видят, и сует в карман — отвратительно сладкий запах забивается в нос, оседает на языке и вызывает желание сбежать. Дракон не ненавидит цветы — какая глупость — но теперь каждый ассоциируется у него исключительно с Алтаном и вызывает то смирение, то желание избежать этих лиан привязанности, плотно обхватывающих шею. — И там была Леди Гага, — не было, конечно, но Алтан, наконец-то отмирает, поворачивается к нему и смотрит своими черными глазами в поисках чего-то. И не находит. У Дракона все еще усмешка, а во рту извечная зубочистка — Алтан шутит что-то про оральную фиксацию, но шутит ли Дракон? — Прекращай, — Золотко, конечно, дивно как хорош. Облокачивается на кадку с цветами, смотрит сверху вниз, указывая глазами на кресло. Дракон, так и быть, подчиняется. Любой каприз за ваши деньги, босс, главное правильно распоряжайтесь ресурсами, пока они еще ваши. Вслух он это не говорит, и не потому что вслух опасно, а потому что озвучивать очевидные вещи — моветон. С правилами приличия Дракон знаком не понаслышке, просто смысл их соблюдать, когда можно нет, ведь так? Так. Алтан не двигается с места, у Алтана в голове, наверное, столько мыслей, что хочется открыть и прочитать каждую, но он не чертов Ксавьер, а жаль. Чтение мыслей — прекрасная способность, хотя в его топе, конечно, лидирующее место занимает умение причинять боль одним только взглядом. Сколько непаханного поля, да жаль, не в таком мире они живут. — Если Ваше Золотейшество изволит общаться исключительно взглядами, то я заранее сдаюсь в этой неравной битве, — Дракон театрально поднимает руки, пока мягко приземляется на кресло, Алтан лишь закатывает глаза, и Дракон в который раз думает, что же может вырасти из того, что стояло перед ним. — Ты когда-нибудь бываешь серьезным? Больше похоже на маску клоуна. Отвратительную маску. Дракон усмехается. Золотко дивно, как хорош, а как умен — не перескажешь. Руки он все же опускает, достает телефон и, лениво клацая по клавиатуре, открывает новости. Ничего интересного, зато можно занять себя, пока кое-кто корчит из себя то ли русскую принцессу, то ли бурятского друида в этом странном белом халате поверх обычной одежды и с секатором наперевес. Будь Дракон поэтом, то он бы сказал, что от всего этого веет чем-то мистически опасным, одухотворенно-эстетичным, но Дракон не поэт, а отвратительный в своей зацикленности на жестокости наемник, поэтому они обходятся без од друг другу. Оды вообще отвратительная в своей приторности вещь — не его все это, просто не его. Вот Волкову бы пошло, да. У Дракона идиотская улыбочка, когда он вспоминает о Господине Стокгольмском Синдроме. Будешь предан — будешь предан, да, Олежа? Поэтому Дракон не привязывается, а так, балуется, наслаждаясь лицом его бурятской принцессы, которая все еще вытягивает театральную паузу. «В этом мире важны только деньги, Ваше Золотейшество» — он помнит одну из первых фраз сказанных Алтану, как предостережение. В этом мире были важны только цветастые бумажки и никаких принципов. Они оба знают — Дракон принесет голову Алтана на блюдечке каждому, кто сделает более выгодное предложение. Возможно, с сожалением, возможно, даже предупредив, чтобы была фора, но принесет. Обманчивая верность цепного пса — полная противоположность Волкову. Ваши деньги — ваш каприз. А Дракон обожал исполнять чужие капризы, особенно, интересные, с изюминкой. Алтан был таким: интересным и с изюминкой — и за стальным взглядом можно было разглядеть пока еще не сломанного ребенка, рвущегося познавать мир. Дракон не делал ставки, но ждал, когда ребенок исчезнет навсегда и взгляд Алтана станет полной копией взгляда Дагбаева-старшего. Театральная пауза затягивается, но недостаточно, чтобы раздражать, зато достаточно, чтобы Дракон убрал телефон обратно и сфокусировал свой взгляд на Алтане. Хорошо. Он ловит это упадническое настроение без капли декадентства и встает в тот момент, когда Алтан падает в кресло напротив. Присматривается и ловит то, что искал: поджатые губы, сжатый кулак с секатором и недовольный, почти агрессивный взгляд на свои ноги. Дракону почти жаль, но чуть-чуть не считается, ведь так? Так. Но на колени перед Алтаном он все равно падает по привычке: руки проходятся по правой икре вверх до колена надавливая с силой и разгоняя боль и кровь. Он слышит чужой облегченный выдох и поднимает глаза. Золотко все еще хорош с запрокинутой головой, подрагивающими ресницами и бровями, сведенными к переносице. Массаж — не панацея, но обезболивающее только в спальне, а боли в ногах бьют точнее метеорологической службы — скоро будет дождь. — Вы для этого вызывали, Ваша Светлость? — Дракон тянет усмешку, не сводя взгляда с лица Алтана. Паясничает. Знает, что не для этого, потому что пауза сегодня была слишком долгой, взгляд слишком мрачным, а боли в ногах — неожиданностью. Он и бровью не ведет, когда чужая ступня оказывается на его плече, просто продолжает разминать ноги, чтобы хоть немного отвлечь. — Не для этого. Дракон улыбается так сильно, что вот-вот и маска кривой улыбки застынет на лице навсегда. Он почти горд: мгновенное переключение из одного состояния на другое, и вот перед ним босс, наследник фирмы и Дагбаев-младший, что запугал самого Разумовского. Какая честь. В воздух снова поднимается аромат — да, это ежевика, все-таки — вейпа, когда Алтан убирает свою ногу с чужого плеча. Легче не становилось теперь уже никому. Аромат дыма приторно-сладкий, все еще вызывающий стойкую ассоциацию с гниющей плотью. Сладостно-приторной, горчащей на языке. Дракон не двигается с места, когда раздается голос Алтана. «Что, простите?» Дракон не двигается с места, но улыбка медленно сползает с губ. Ему же показалось. — Мне послышалось? Или вы снова сегодня не в духе? — Нет, — голос Алтана спокойный, ровный, немного извиняющийся — таким голосом провинившиеся матери поют колыбельные своим детям. — Я расторгаю наш с тобой договор и больше не нуждаюсь в твоих услугах. Под ребрами что-то неприятно колется.

***

Алтан помнит их первую встречу: не отошедший от смерти матери, но уже врученный, как переходящий приз, Дагбаеву-старшему. У того царские планы и удовлетворение от полученного в руки наследника; взгляд Юмы печальнее, чем хотелось бы. Не знай они всей правды, то в смерти матери все бы заподозрили Баатара, но судьба распорядилась иначе. Судьба насмешливо отвесила поклон и подтолкнула ребенка в пасть льву. Лев был доволен и вручил свой подарок. «Твой личный телохранитель исполнит любой твой приказ» Тогда Дракон впервые театрально поклонился за спиной Баатара, а Алтан тут же перевел взгляд на Юму, будто бы ища поддержки. Поддержка была, но недолгая. Отъезд любимой сестры ударил сильнее, чем он сам ожидал, а Дагбаев-старший кривил губы, выдавая что-то похожее на «слизняк». Хотелось не просыпаться. Удавкой сжимались опека и контроль, пока Алтан пытался найти отдушину в чем-то, что не связывало его с бизнесом деда. Оранжерея, оставшаяся от матери, комиксы, раскиданные по квартире, плойка с играми — это занимало все меньше и меньше времени в его жизни, пока не осталась одна оранжерея, которую он бросить не мог. Его личная клетка, где можно было отдохнуть и куда заходить нельзя было никому. Даже Дракону. Впервые они переночевали вместе несколько лет назад. Неделей ранее Дракон сидел в кресле его оранжерее, допущенный впервые, и скалился насмешливой улыбкой. — Ваше Золотейшество, — прозвище, ставшее привычным, отдавало теплом и вызывало легкую улыбку буквально с первых моментов. И даже сейчас, когда причин улыбаться было все меньше и меньше, Алтан не сдерживается. — Он ведь мой наниматель. — Прекращай, — Алтан останавливает его так и не начавшуюся речь взмахом руки, а сам затягивается вейпом — любимый бабл гам сластит на языке и оставляет после себя странное послевкусие смешанное с ностальгией. Он вспоминает и детство, и детский орбит в пастинках, на который мать только посмеивалась и красиво закатывала глаза, — я разузнал о тебе и твоих профессиональных принципах: ты работаешь на того, кто платит больше. — Какое любопытство и пытливый ум, — Дракон смеется, но не перебивает — заинтересован, значит. Алтану это определенно на руку. — Я подпишу, — бумага с условиями ложится на стол — официоз, никаких излишеств, только работа телохранителя, — с тобой новый контракт. Оплата возрастет вдвое, но твоим первым заданием будет убить его и всю его охрану, — Алтан хмурится, отмахиваясь от клубов дыма, которые загораживают обзор, — я не доверяю им. — А мне, значит, доверяете. Как опрометчиво. — И тебе — нет, — полуправда-полуложь, что тут сказать. После отъезда Юмы Дракон стал единственным с кем можно было поговорить о чем-то, кроме обязанностей и работы, — верю только в твою любовь к деньгам и неконтролируемой жажде насилия. — А вот это правильно, — от улыбки Дракона мурашки по коже, но Алтан все еще держит лицо, как его и учили. И даже, когда Дракон кивает, ставя формальную подпись на новом контракте, Алтан и бровью не ведет, не совсем понимая, на что же он подписывается. — Все будет исполнено в лучшем виде, Ваше Золотейшество. — Уж надеюсь. Гравий шуршит под ногами, а Алтан заглядывается на широкую спину Дракона, который медленно покидает оранжерею, не скрывая изучающих взглядов. Дышать становится как-то легче. Они ночуют вместе, почти. Дракон приходит чистый с иголочки, если не считать отдельных разводов крови на одежде. Театрально кланяется в дверях спальни, пока Алтан расплетает косы перед сном. На часах почти три, от Дракона пахнет порохом, дождем и немного кровью — Алтан помнит этот запах с той самой экскурсии с Баатаром в пыточную. Отвратительное зрелище. Никто не затрагивает эту тему, никто ничего не говорит даже близко, Дракон просто садится на стол, доставая один из комиксов — Убийственная шутка — и лениво листает страницы. — Всегда хотел встретиться с Джокером, а ваш, — шелест переворачиваемых страниц заглушает тихий вздох Алтана. Он смотрит через зеркало, но Дракон даже взгляда не переводит с комикса, — какой любимый супергерой? — Ядовитый плющ. — Слишком очевидно, но, — они встречаются взглядами, и Дракон улыбается во все тридцать два. Алтан видит отблески света в его глазах, а еще, кажется, безумное удовлетворение. И, наконец-то, замечает остатки крови по линии роста волос. — Это суперзлодейка, а мне интересно другое. — Портрет хочешь мой составить по любимым супергероям? — Дракон пожимает плечами и снова утыкается в комикс, — тогда Джон Константин. Особенно, сериальная версия. — Но он же провалился. — Стоит смотреть шире. Дракон смеется от бессмысленно-осмысленной фразы, но не спорит. Он уходит из комнаты Алтана только в девять утра уставший и получивший выходной. А Алтан кутается в одеяло и пытается осмыслить происходящее: Баатар убит, но удавка на шее тянет только сильнее, еле ослабленная ночными разговорами обо всем и ни о чем. Алтан не хочет сказать, что ужасно доволен, но — да. И больше этими разговорами о комиксах, поэтах серебряного века и даже, как удивительно, кандидатской Дракона. Все это кажется чем-то удивительно правильным, а если закрыть глаза и слушать размеренный голос Вадима, то можно даже представить, что они всего лишь хорошие приятели — и никакие, абсолютно никакие, отношения их больше не связывают. Алтан в будущем закрывает глаза все чаще. Второй раз они ночуют в одной комнате после инцидента. Первого инцидента в его жизни. Алтан сжимает подушку и вдыхает знакомый запах пороха, крови и дождя — страшно. Дракон сидит в кресле рядом с Алтаном и говорит о какой-то чуши, вычитанной в интернете, рассказывает легенду о драконах китайской мифологии и смеется над тем, что Алтану ужасно идет песня Татарки. Алтан вспыхивает, отмахивается от него с его отвратительным музыкальным вкусом, но молча благодарит. И перестает задумываться, что там на первых этажах особняка наемники Дракона собирают то, что осталось от исполнителей. Первое убийство, первое покушение и первый секс — всегда запоминаются, говорит Дракон. Первый опыт хороший или плохой, но запоминающийся всегда. Алтан кивает. Алтан не спорит, просто молча сжимает несчастную подушку и успокаивается от голоса Дракона. — Я их найду, Ваше Золотейшество, и мы развлечемся. Через пару дней в оранжерее при входе появляется мелия ацедарах. Он действительно находит заказчиков, а Алтан криво улыбается, читая отчет — их трогать нельзя. Внутри бушует яростный ураган, но их трогать нельзя, а гнев не успокаивает даже тяжелые руки Дракона, опустившиеся ему на плечи. Ему двадцать три: на нем слишком много ответственности за оба бизнеса, первое покушение с неделю назад и ненависть к тому, что он становится таким же, как Баатар. — Изувечь его сына, но не убивай. Оставь инвалидом, но так, — Дракон расплывается в ужасно довольной улыбке, отмахиваясь от дыма вишневого вейпа. Алтан не понимает, в чем проблема, но видит нездоровый блеск восхищения в чужих глазах — так смотрели некоторые наемники на его деда. Тугие косы тянут, вызывая головную боль, а от запаха вейпа и цветов кружится голова. — Но так, чтобы он осознавал свою беспомощность после восстановления. — За ваши деньги — любой каприз, Ваше Золотейшество. Вам покровавее или добавим элегантности в этот спектакль? Алтан усмехается, прикрывая глаза; ужасающее различие между Драконом в оранжерее и Вадимом в его комнате стирает грань восприятия реальности и собственных поступков. Некоторая часть семьи определенно бы им гордилась. — Развлекись на свое усмотрение. Дракон развлекается, а заголовки газет озаряет история об «ужасающем инциденте с сыном депутата». Легче, кстати, не становится. В третий раз он спят вместе по-настоящему в понимании Алтана. Вадим исчезает на пару недель — задание, а Алтан себе места не находит: злится, раздражается больше обычного и без надобности не выходит из особняка. Ему не страшно — это глупости — но взгляды, которыми на него смотрят все эти ублюдки на приемах тяготят, раздражают и вызывают желание заставить Дракона вернуться на место и всегда быть за спиной. Опасная мысль, отвратительно ядовитое желание — Алтан не сразу улавливает его, на самом деле. Оно скользит в размышлениях ленивой пеленой, которая обволакивает каждую мысль и поселяется где-то очень глубоко. Главное осознать или главное осознать не слишком поздно — один из вопросов, которым его донимал Баатар. Отвратительный вопрос, на самом деле, не имеющий внятного ответа и разный даже для одинаковых ситуаций. Алтан так и не смог разобраться в нем. Дракон тогда приезжает чересчур довольный, заваливается в чужую спальню и опять лезет к комиксам — он их-то и читает только в комнате Алтана. — Вы сегодня ужасно раздражены, Ваше Золотейшество, — у него в руках комикс по Хищным Птицам, который он не смотрит-то нормально; нет-нет, да бросает взгляд на Алтана и усмехается просто с отвратительным удовлетворением на лице. Хочется уебать. — А ты ужасно болтлив, забываешься. Дракон и правда забывается, улыбается еще шире — хотя казалось бы куда — и тянет руки к чужим волосам. Алтан позволяет. Позволяет распустить собственные косы, позволяет отпускать отвратительные шутки, позволяет остаться на ночь и раздражать своим присутствием. Алтан вздыхает. Клубы ежевичного дыма поднимаются над ним и взлетают куда-то под потолок оранжереи, когда Вадим появляется в дверях. Возмущается что-то про сон, но Алтан не слушает. Он слушает себя, но услышать не получается; делает вид, что ковыряется в цветах, но на самом деле пытается понять: когда же он так оступился. Казалось, что с третьей ночи: не стоило тогда давать Дракону такую вольность, но какая глупость. Третья ночь была лишь результатом снежного кома, который он собственноручно скатывал к обрыву. Третья ночь — это так, она даже не отправная точка. Наверное — Алтану приходится зажмуриться, чтобы растормошить воспоминания — началось все еще тогда, с той первой встречи в оранжерее, где Дракон всем видом говорил «я предам тебя, если мне будет это выгодно», а Алтан кивал, кивал, кивал, как заведенный болванчик соглашаясь на непосильные для него условия. Предаст ведь — не велика потеря. Проблема была лишь в том, что вера в это предательство растворялась на фоне прожитых годов плечом к плечу, но по сути, растворялось лишь для Алтана, которому было это выгодно. Маленький мальчик с плойкой, комиксами и любимыми цветами, маленький мальчик, что свалил на себя слишком много ответственности, которая была ему и по силам, и нет. Маленький мальчик, что искал поддержку в том, в ком ни в коем случае не должен был. Это не любовь, вы что — тупая, болезненная привязанность, просочивщаясся через скорлупу и в самое нутро. По оголенным нервам улыбка, слова и слишком громкий голос человека, который никогда не должен был быть подпущен так близко. Упущение. Ужасное упущение, которое может привести к фатальному. Маленький мальчик внутри топает ножкой, закатывает глаза и готов забиться в истерике — Алтан его понимает. Вздыхает где-то про себя, но прекрасно понимал, потому что не хотел отпускать ни Дракона, ни этого мальчика. — Я расторгаю наш договор, — почти бережно, почти ласково, почти на хорошей ноте. А у Дракона лицо такое отстраненно-наплевательское, что Алтану кажется этот выбор правильным. Взвешенное и обдуманное решение, потому что между суицидальной привязанности к Дракону и суицидальной верности к себе — выбор был очень прост. — Большая сила — большая ответственность, да, Ваше Золотейшество? — Пришлось переосмыслить некоторые вещи, но я благодарен тебе за работу. Выражение их лиц не меняется, но хочется остановить, когда Дракон встает с места и лениво ведет плечами. Хочется остановить, попросить снова опуститься на колени, потому что ноги так болят — это ужасно, потому что с Драконом рядом было так спокойно — это ужасно, потому что ребенок внутри противно топает ногой и заходится в молчаливой истерике. — Мефистофель отслужил свою службу Мефистофель может быть свободен? — Заберешь мою душу в качестве платы: найду — глотку вскрою. Дракон смеется, заставляя поморщиться и закатить глаза — как всегда громкий, раздражающий, знакомый. — А поцелуйчик на прощание. — Дракон. — Понял, понял, — руки взлетают вверх, когда он делает несколько шагов спиной к выходу. — Но все-таки. — Ты идиот, — Алтан кивает на маленькие горшочки с цветами, и закатывает глаза, — можешь взять в качестве прощального подарка. Дракон забавно морщится, улыбается излишне вежливо и ничего не говорит, дает отмашку только, выходя из оранжереи под ежевичный дым. Но цветок в горшке, все-таки, забирает. Маленькая бордовая орхидея, которая Алтану понравилась больше всего.