Je t’aime

Раскаленный диск солнца, к вечеру не обжигающий более, лишь радующий теплом, почти незаметно для глаза закатывался за линию вечно недостижимого горизонта, постепенно тая в необъятном морском просторе. Есть моря и поближе к Петра Алексеевича творенью, до Балтийского так вовсе рукой подать, и к Черному ездить не за чем. Коли желаете насморк вместо загара, а так же натыкаться на всяком шагу на родственников с общими знакомыми, крайне нежелательные встречи с которыми еще и подальше загонят, чем Лазурный берег Средиземного. Пока французских земель, потом итальянских, уже не за горами – видимыми прямо сейчас вполне буквально. Поручик Тихон Игоревич Жизневский и корнет Сергей Дмитриевич Разумовский наконец добрались туда, где Сереже хотелось побывать давненько, впервые; хотя к нынешнему дню ничего для него не было и быть не могло привлекательнее и интересней, чем общество Тиши, которого он полюбил всем своим, в конце концов осмелившимся на это сердцем. Сердце же Тихона Игоревича все никак не могло нарадоваться не чаянному счастию, в обретение коего ему до сих пор бывало временами сложно поверить, хоть и было оно нынче прямо у него в руках. Из которых поручик его отпускать никуда не собирался, чему возлюбленный его был только рад безгранично. Обретя друг друга, молодые люди словно вернули себе те самые потерянные некогда половинки собственной души. И были с того самого дня счастливы полно и глубоко. До дна! Лишь то мешало их счастью, что приходилось постоянно следить за собой, жить с оглядкой, в страхе не за себя, а за любимого человека, но даже это почиталось обоими ничтожной платой за то, что они обрели друг друга во всей прекраснейшей красоте обоюдных открывшихся чувств. Если бы кто-нибудь подглядел за ними в этот момент… О, слава богу, такого произойти не могло! Поскольку даже столь далеко от дома любящие сердца продолжали друг ради друга сохранять предельную осторожность. К тому же, было бы слишком глупо и обидно попасться на повсеместно недопустимом, уехав за тридевять земель, тогда как с головой хватило бы остаться проводить лето в загородной усадьбе, с подглядывающими из-за смородиновых кустов любезными до поры соседями. И все же… Ладно б еще они пили вино, на какие только нелепые выходки кого только не подбивающее, нектар богов, который где и распивать, как не во Франции, общепризнанной мировой столице винодельческого искусства. Стоило же отправляться на французскую Ривьеру, чтобы… чаи гонять! Да-да, этим Тихон Игоревич с Сергеем Дмитриевичем и занимались. Пили чай. С вареньем. По-здешнему, конфитюром. Клубничным. Лакомясь им из одной розетки. Одной ложечкой, совершенно верно. Трезвые! И что, после эдакого-то, прикажете кому угодно думать-с? Особенно если учесть, что юный рыжеволосый красавчик, соблазнительный, как олицетворяемый ими двумя смертный грех; сидел на коленях у красавца-мужчины постарше, не сводившего с него более, чем откровенно влюбленного взгляда. Они встречали так каждый вечер, провожая сказочно-прекрасный тем, что был оный прожит ими друг подле друга, день. Пили чай с вареньем, и читали вдвоем одну книгу, по очереди, друг другу. И тот из них, кто был в данный момент не занят чтением, исправно занимался тем, что всячески мешал читать другому. Тем, что ласкался к нему и принеживался, и гладил, и целовал все жарче. Одним словом, прочесть Тихон Игоревич с Сергеем Дмитриевичем успели за время своего заграничного вояжа исключительно немного. Как бы и любые другие молодожены на их месте… Такие, которым не нужно прятать свою любовь от других людей, страшась мук, а то и смерти, для своего любимого больше собственной жизни человека. - Тиша… Тишенька… - Сереженька… Сережа… Сережа… И к сказанному незачем добавлять более ни слова. Все сказано именами друг друга. Вся Любовь.