Сирота

      — Дядя! — Цзин Лин закричал, сорвав горло и почувствовав жжение в груди. Чужие худые руки перехватили его поперек груди, прижимая к костлявому телу.       Несмотря на то, что Мо Сюаньюй был старше Цзин Лина, нельзя сравнивать силу годами голодающего человека с наследником ордена, чей живот никогда не был пуст. Юноше не составило труда вырваться из цепкой хватки Вэй Усяня, чтобы броситься навстречу Цзян Чэну, чью грудь пробила рука лютого мертвеца.       За спиной его кто-то позвал по имени, приказывая вернуться, но Цзинь Лину было все равно. Самый любимый и важный человек в жизни едва ли не умирал на его глазах, какое ему дело до слов недавно воскресшего покойника.       Как и ожидалось, Ханьгуан-цзюнь по обычаю взялся исполнять любое желание Вэй Усяня, вытянув руки с раскрытыми пальцами, чтобы ухватить клановые одежды. Но Цзинь Лин и не подумал останавливаться, а под действием адреналина он, подобно ужу, вывернулся из хватки.       Когда до дяди и тела лютого мертвеца, коим оказался бывший глава ордена Не, Не Минцзюэ, осталось несколько шагов, Цзин Лин взмахнул отцовским мечом один раз, другой. С каждым оборотом его меч набирал все большую скорость, чтобы в решающий момент гладко отрубить руку, пронзившую грудь Цзян Чэна. Рассекая воздух острой сталью, ему удалось отогнать труп, только чтобы услышать влажный кашель за спиной.       Наплевав на мир вокруг, Цзин Лин бросился к дяде, коленями проскользив по каменному полу, чтобы поймать дядю прежде, чем тот рухнет без сил.       — Дядя! — мальчик со слезами на глазах был вынужден смотреть, как окрашиваются кровью фиолетовые одежды ордена Юньмэн Цзян. — Ты…       Холодная мужская рука сжала его запястье, а в раскрытую мозолистую ладонь легло кольцо, на мгновение заискрившееся молнией.       У Цзинь Лина перехватило дыхание, а сердце грозилось разорваться от горя.       — Послушай меня, паршивец, — голос Цзян Чэна был хриплым и ломким, тонкие губы испачканы кровью. — Никогда не слушай идиотов, которые скажут, что ты что-то не можешь или чего-то не достоин. Твои родители любили тебя, они обязательно были бы горды человеком, которым ты стал.       — Нет!..       Подросток подавился, отказываясь верить в жестокую реальность. Пусть все считали Цзян Чэна дядей Цзин Лина, но для него мужчина был настоящим отцом. Единственным, кто безоговорочно любил и терпел его, поддерживал во все времена.       С рождения он был сиротой, терпел издевательства других детей, и всё только ради того, чтобы на руках умер последний близкий человек. Цзинь Лин ненавидел этот мир.       Сбоку к Цзян Чэну потянулось рука в черных рукавах, которую Цзин Лин агрессивно оттолкнул. Он не позволит кому-либо прикасаться к его дяде, уж точно не личностям, ставшими причиной всепоглощающей боли, которую дяде годами приходилось скрывать. Они могли быть братьями тринадцать лет назад, но с той поры прошло много времени, а узы имеют свойство разрываться.       — Убирайся! — Цзин Лин зарычал, пронзив Старшину Илин презренным взглядом. — Ты сделал достаточно!       — А-Лин, — дядя снова позвал его, так и не сведя взгляда с покрасневшего лица, залитого прозрачными слезами, скатывающимися по пухлым детским щекам. — Никогда не сдавайся, оставайся уверенным в принятых решениях и иди до конца. Я-я…       Мужчина закашлял, не найдя сил даже чтобы прикрыть рот. Кровь обильнее потекла из уголков вечно нахмуренного рта.       — Дядя, — Цзин Лин захныкал, позабыв все слова, кроме сокровенного «дядя». Он цеплялся за ворот одеяний, а затем нежно обхватил голову Цзян Чэна ладонями, случайно прижав к острой скуле холодный металл Цзыдяня.       Всегда сердитый и озлобленный глава Цзян робко улыбнулся своему племяннику, глядя на него с непередаваемой простыми словами любовью.       Столь трагичная и ужасающая картина навсегда опечатается в воспоминаниях молодого человека, в будущем преследуя его как в кошмарах, так и повседневной жизни, становясь причиной, чтобы встречать следующий день.       — Я люблю тебя, А-Лин.       Грудь Цзян Чэна застыла, рука упала, а глаза мертвеца остановились на лице мальчика, пронзая того ледяным взглядом.       — Нет! — Цзинь Лин завыл, отчаянно касаясь щек и лба дяди, прежде чем согнуться в спине, спрятав окаменевшее лицо у себя в животе. — Нет-нет-нет…       Юноша знал, что вокруг него собрались люди, что за ним наблюдают из тени; что безжалостные и эгоистичные взрослые нашли в себе крупицы милосердия, чтобы остановить бесполезный бой, дав ему время на оплакивание. Но ему было наплевать, поскольку ничто больше не имеет значения.       Когда чья-то рука, хотя почему чья-то? Это был Вэй Усянь, потому что никто другой не был настолько смелым и дерзким, чтобы после всего случившегося найти в себе силы, дабы коснуться его.       Рукой, в которой не лежал подаренный Цзыдянь, Цзин Лин грубо оттолкнул мужчину, чьи серебристые глаза смотрели на него с болью и сочувствием. Он, несомненно, хотел утешить его, помочь, но к его несчастью, Цзин Лин не был склонен принимать от кого-либо помощь.       — Из-за тебя! Он умер из-за тебя! Как до этого мать и отец, бабушка с дедушкой. Все, кого ты любил, кого любил я, умерли потому, что ты не мог унять свое любопытство! Потому что тебе надо было сыграть в героя, докопаться до истины! Но, — голос Цзинь Лина упал до опасного шёпота, а светло-карие глаза потемнели. — Тебя кто-то просил об этом? Кому вообще нужна правда, когда из-за нее умирают люди?       — Цзин Лин! — Лань Ванцзи попытался жестко одернуть юношу, поскольку слова его были неоправданно суровы и жалили, подобно укусам ядовитой змеи.       Наследник Цзинь проигнорировал вмешательство Ханьгуан-цзюня, как это всегда делал дядя, никогда не ладя со Вторым Нефритом ордена Гусу Лань.       Цзин Лин продолжил:       — Лучше бы ты не возвращался, Вэй Усянь, так у меня остался хотя бы один живой член семьи.       Повисла гнетущая тишина.       — Делайте что хотите, — сказав последние слова, он отвернулся. Сосредоточив все внимание на дяде, Цзин Лин попытался высечь у себя в памяти его образ, потому что это был бы последний раз, когда он видел Цзян Чэна, прежде чем урна с его прахом присоединилась к предкам в храме Цзян.       Сердце мальчика умиротворённо забилось, а одиночество приняло в свои объятия.       Сирота. Теперь он действительно им был. Какая жалость.