Your baby

Он приходит к нему, тихо стучась во входную дверь, чтобы не беспокоить соседей в поздний час. Стоит на пороге промокший под внезапным дождем, продрогший, и улыбается уголками губ чуть неуверенно, а во взгляде мелькает немая просьба обнять. Юнги хватает его за холодный рукав джинсовки и затягивает в квартиру, закрывая за ними дверь. В прихожей сумрачно и тесно, но им и не нужно много места. Они стоят близко-близко, смотрят друг другу в глаза, приветствуя молчаливо, улыбками. Чимин протестующе качает головой, тихо говоря «я весь мокрый, хен, не надо», но Юнги все равно. Он обнимает младшего за плечи, вжимая в себя и пряча в своих объятиях, зарывается пальцами в мокрые волосы и оставляет поцелуй на макушке. Чимин больше не сопротивляется — не смеет отказываться от такого —, обвивает руками тонкую талию и утыкается в горячую шею, вдыхая запах геля для душа, сигарет и кожи Юнги. Спокойно, тепло и уютно. Наконец-то. С Юнги так всегда. И Чимин и ненавидит, и любит это одновременно. Ему мало его внимания, тепла, заботы, ласки, улыбок, прикосновений. Ему мало времени, проведенного с ним, хотя они стали видеться каждый день. Но он жадный эгоист. Пришло время это признать не только для себя, но и поделиться этим давним осознанием с другим человеком. Однако на это решиться так страшно, что при мысли тут же пробирает дрожь, и язык к небу прилипает. Поэтому сейчас Чимин находится в руках тайно любимого мужчины, который прижимается щекой к его голове и убаюкивающе качает в своих объятиях. Здесь, рядом с ним, всегда было легко забыть о всех проблемах. — Давай в душ, Чимини. Заболеешь же, — нарушает долгую тишину старший и отстраняется. Чимину едва хватает сил не потянуться следом за ним, но он лишь кивает и послушно вынимает руки из рукавов джинсовки, когда Юнги принимается раздевать его. Он до боли впивается зубами в нижнюю губу от того, как Мин присаживается перед ним и кладет его дрожащие ладони на свои плечи, прося держаться для равновесия перед тем, как снять обувь, со всей осторожностью придерживая за тонкую щиколотку. Затем Юнги ведет за руку безвольного младшего в ванну и вручает в руки сменную одежду с полотенцем, невинно предлагая помощь, когда Чимин порывисто хватает его за руку. Слишком. Слишком быть центром чужого внимания, быть тем, кому достается все великодушие Юнги. Но так чертовски сладко и приятно до дрожи в коленках, до слез, дорожками расчерчивающих впалые щеки, потому что «он никогда не влюбится в такого меня», «я для него просто глупый тонсен, который не может жить без надзора старших». И не то чтобы Пак ребенок в теле молодого человека, просто ему нравится быть для кого-то слабым, принимающим, тем, о ком заботятся. Разве это плохо? Разве такие люди не заслуживают любви? Все стекла запотели от пара, грузно витающего в ванной комнате. Горячие струи стекают по обнаженному телу, согревая и окрашивая в насыщенный красный. Но изнутри веет арктическим холодом, и Чимин, пытаясь отделаться от мерзкого чувства, с усилием втирает в кожу мятный гель для душа, что так любит Юнги. Интересно, так Чимин может понравиться ему? Горькая усмешка срывается с искусанных губ, а злые слезы готовы вот-вот покатиться из воспаленных глаз. Но Пак задирает голову к потолку и упрямо гонит их обратно. Не хватало еще чтобы старший начал беспокоиться больше, чем уже есть сейчас, при виде его опухшего от рыданий лица. У него будет время на душевные терзания потом, а пока он заканчивает водные процедуры, наскоро вытирается и натягивает приятно пахнущую кондиционером пижаму Юнги, что слегка большевата ему в плечах. От этого факта пальцы на ногах поджимаются неконтролируемо, и Чимин чувствует себя снова маленьким, беззащитным, но в хорошем смысле. Он видит себя таким рядом со старшим, только вот нужно ли это тому? Еще пара секунд уходит на любование своим видом и обменом глупо-влюбленной улыбкой со своим отражением в маленьком кусочке запотевшего зеркала, и он выходит из ванной, сталкиваясь нос к носу с Юнги. Мин дарит ему мягкую улыбку, топя в нежности своего взгляда, отчего сердце Чимина сходит с ума, и он вовремя прикусывает язык, с которого так и рвется тихое, робкое «люблю». Ведь страшно поймать сочувствующий взгляд, ломаную улыбку, потому что это выходит за грани его возможностей, и получить решительный отказ. Страшно собственными ушами услышать, что забота старшего о нем ничем не отличается от заботы о младшем брате. Он не переживет этого сейчас. Никогда. Поэтому выбирает молчать в тряпочку, иногда позволяя себе вкладывать в чужие поступки, слова, взгляды слегка иной подтекст. В такие дни, как сегодня. Когда он устает притворяться, будто не чувствует нечто больше дружеского. Его снова берут за руку, пару раз нежно проведя большим пальцем по костяшкам, и ведут в единственную комнату («Зачем мне золотые хоромы, если я дома появляюсь только затем, чтобы поспать?»), где усаживают на мягкий расстеленный диван с двумя подушками в условном изголовье. Маленький светильник заполняет комнату теплым желтым светом, превращая эту непредвиденную ночь вместе в нечто романтическое, интимное. Чимин чувствует непривычную нервозность, теребя подол футболки, пока старший щелкает чайником где-то на кухне. Он оглядывает незаполненное ничем лишним пространство вокруг себя и думает, что старший именно тот, кто привносит весь уют в это место, в его жизнь. Пак пропускает момент, когда Юнги подходит к нему и накидывает полотенце на голову, ненамеренно закрывая ему обзор белой тканью. Чимин только чувствует жар тела Юнги, что удобно расположился между его разведенных ног, и умелые пальцы, вытирающие насухо волосы. Веки сами собой опускаются, обостряя другие органы чувств, и Чимин затаив дыхание вслушивается в тихое мурлыканье мотива прилипчивой песни. И ему ничего больше не нужно для счастья. — Теперь горячий чай, а потом спать, — командует Юнги и удовлетворенно вздыхает, закончив с сушкой волос. Юнги никогда не допытывает его вопросами о том, что случилось, почему пришел. Ждет, когда Чимин сам подойдет к нему, устроится под его боком, попадая в плен с готовностью раскрывшихся рук и утыкаясь лицом в угловатое плечо. Помолчит немного, возмущенно сопя под ухом и наслаждаясь успокаивающими поглаживаниями по спине, рукам, обвившим чужую шею, а затем расскажет все без утайки. Хотя сегодняшний случай является исключением из всех правил. Пак заявился к нему на порог без звонка, без сообщения, хотя всегда предупреждает заранее, переживая, что побеспокоит в неподходящий момент. Пришел, ведомый нахлынувшими эмоциями в поисках успокоения к тому, кто является причиной его отсутствия в последние недели. И на месте старшего Чимин заподозрил бы что-то неладное, выходящее из ряда вон. Но Юнги не говорит ничего по этому поводу, будто понимает, что у младшего сейчас не хватит смелости поделиться сокровенным, поэтому он просто делает все, что может в таком случае. Перед Чимином на столе появляется кружка чая с едва уловимым запахом ромашки, а старший садится напротив и улыбается ему той редкой улыбкой, которую Чимин видел лишь пару раз. И все для него, и это ломает изнутри похуже осознания своей зависимости от другого человека. А глупое сердце сбивается с ритма, обрадованное вспыхнувшей надеждой. — Прекрати, — вырывается быстрее, чем Чимин успевает себя остановить, и он, испугавшись непонимания в чужом взгляде и возможных вопросов, на которые дать ответы равносильно смерти, прячется за кружкой. Благо Юнги сделал вид, будто ничего не слышал, лишь потрепал слегка влажные волосы и принялся мыть посуду, оставленную в раковине после ужина. И Пак не может отвести взгляд от его спины, обтянутой не белой рубашкой и приталенным пиджаком, а просторной домашней футболкой с растянувшимся воротом. Вместо аккуратной укладки у Мина волосы слегка намагничены и торчат в разные стороны, что рука так и тянется пригладить их. И он весь такой уютный, мягкий, но в то же время от него исходит какая-то невероятная сила, энергия, под которую хочется подстроиться. Все-таки влюбиться в этого мужчину было лучшим событием в жизни Чимина. Забота Юнги для Пака всегда была особенной. Начиная от всех неловких попыток в самом начале их знакомства, заканчивая безоговорочным стремлением прийти на помощь с чем угодно в любое время дня и ночи, накормить исхудавшего, измученного сверхурочной работой младшего, невозмутимо подкладывая в его тарелку кусочки мяса, утешить, развеселить, когда вдруг все валится из рук, и просто быть рядом, едва соприкасаясь плечами. И Чимин принимал его заботу целиком и полностью, трепетно собирал каждую эмоцию обычно сдержанного мужчины, каждый робкий жест в свою сторону в шкатулку и оберегал как дракон свое золото, готовый в любое время отплатить сполна. Только его хен такой сильный, смелый, рассудительный и независимый. И Чимин с грустью думает, что этому мужчине подходит кто-то похожий на него. Спокойный, самостоятельный. Взрослый. Правильно, что взять с двадцатитрехлетнего парня, который только-только вступил во взрослую жизнь, выпустившись из университета, да еще и с замашками младенца? У них разница в десять лет, и Юнги, вероятно, надоело возиться с ним за все эти месяцы. У Мина серьезная работа, где от него, как от директора крупной компании, требуются хладнокровие, собранность, предприимчивость и самоотверженность. И эта работа занимает бо́льшую часть его жизни — иногда он сидит в офисе безвылазно, стараясь успеть сделать все к горящим дедлайнам, забывая про сон, еду, забывая себя. У него не должно быть времени и сил на жадного до внимания парня, которого встретил чисто случайно в издательской компании в здании по соседству, в котором тот стажируется. Однако старший из раза в раз доказывает запутавшемуся во всем Чимину обратное. Юнги пишет и звонит первым, интересуется, как младшему спалось или как прошел его день. Он несколько раз в неделю навещает его на работе, обязательно принося с собой обед или вытягивая его чуть ли не силком из-за рабочего стола в ближайшее кафе, ведь «ты совсем исхудал, Чимини. Куда дел свои очаровательные щечки?» Приглашает на редкие вылазки в бар с его друзьями, которые в первую их встречу были бессовестно очарованы Паком настолько, что старшему пришлось отбивать своего тонсена от загребущих лап своих же хенов, гаденько ухмыляющихся. А неделю назад Юнги наконец позволил себе взять выходной и в честь этого пригласил Чимина провести время вместе, гуляя, разговаривая, обедая, смотря фильм, ужиная. Только они вдвоем. И младший никак не мог перестать краснеть, ругая себя за мысли, что это слишком похоже на свидание. И даже зная все это, видя, как смотрит на него Юнги (спасибо Тэхену, другу и коллеге Пака, что открыл ему глаза, показав тайно сделанную фотографию, где Чимин спит прямо на столе, а Юнги сидит рядом и смотрит, любуется таким взглядом, что Чимину потом пришлось долго успокаивать свое сердце), Чимин не разрешает себе надеяться на взаимность. Он просто не верит в то, что он достаточно хорош, достаточно привлекателен для такого статного мужчины. Что он ему никак не пара. Но может ты дашь решить ему самому? шепчет голос разума, и Чимин впервые в жизни хочет рискнуть их дружбой, длящейся уже больше года. Да, стоит, и лучше прямо сейчас, иначе он больше никогда не будет достаточно смелым и отчаянным. Сейчас, только еще немного полюбуется таким домашним Юнги, допьет остывший чай и расскажет все, как обычно это делает. Ох, страшно пипец… — Дыру прожжешь, Чимини, — вдруг говорит Юнги, не поворачиваясь и продолжая намыливать последнюю тарелку. Пак вздрагивает и краснеет, утыкается тут же в кружку, булькая что-то вроде «я не пялюсь, тебе показалось». — Хотя я не то чтобы против. В его голосе слышится провокационная усмешка, и Чимин на грани обморока. Этот мужчина так опасен для него. Тем временем Юнги выключает воду, вытирает руки об полотенце на крючке и поворачивается к младшему, что до сих пор сидит с полнейшим шоком на лице. На это старший улыбается хитро так. Словно знает, что за мысли мечутся в голове его мальчика из-за этой простой фразы. И Чимин паникует, забыв о том, что собирался сделать, и хочет вылететь пулей из кухни под предлогом «в туалет приспичило, хен, терпеть не могу. Слабый мочевой, все дела». Но не успевает сдвинуться с места, к нему снова подкрадываются незаметно и тихо так же, как и подобрались к его бедному сердцу, что готово сейчас упасть прямо к ногам мужчины. Мин забирает кружку, крепко зажатую в чужих руках, разворачивает к себе нисколько не сопротивляющегося Чимина и садится на корточки перед ним, пытаясь поймать бегающий из стороны в стороны взгляд. Пак краснеет пуще прежнего и хочет провалиться сквозь землю, но большие ладони накрывают его чуть влажные, и это слишком хорошо, чтобы пропускать. Они сидят так некоторое время, но Чимин все еще не может поднять взгляд выше покачивающегося кулона на шее старшего, судорожно выдыхая, когда Юнги вдруг скользит чуть шершавыми пальцами по его обнаженному предплечью, а затем осторожно поддевает подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза. Чимину срочно нужно выйти в окно, подышать, иначе он задохнется нежностью, теплотой, которыми его одаривает Юнги одним простым взглядом. Мин склоняет голову чуть вбок, топит в своей прекрасной бездне темных глаз, оглаживает чужой подбородок, щеку и улыбается все шире, обнажая десны. Ведь младший льнет к его руке изголодавшимся котом, прикрывает глаза и едва дышит. Такой драгоценный, маленький и милый. Его только любить и лелеять. Юнги очень хочет этого и видит, что он здесь не один, кто сгорает от желания быть еще ближе, еще смелее и любимее. Только вот Чимин боится и медлит, хотя знает, что взаимно. Но Мин уж постарается ради своего мальчика, убедит его, что боятся вовсе не нужно. Нужно просто любить и быть любимым. — Чимини, — зовет Юнги и, поймав чужой взгляд, слегка поплывший от незамысловатой ласки, продолжает. — Скажи, почему ты пришел ко мне сегодня? Чимин ощутимо вздрагивает от проникновенного шепота и вопроса, как от пощечины. Только к его щеке бережно прикасаются тонкие пальцы, пуская мурашки по рукам и румянец, спускающийся к шее. Юнги не требует мгновенного ответа, не наседает, не возмущается тем, что Пак пришел к нему в час ночи и не дает спать, хотя старшему явно очень рано вставать на работу. Он спрашивает, подталкивает Чимина, потому что уверен, что тому есть что сказать. И если упустить такой шанс, то они оба могут пожалеть. На кухне тихо, словно нет никого, но в ушах Чимина отчетливо звенит вопрос Мина. Ему кажется, что он молчит непозволительно долго, оттягивая момент, когда его рот наконец откроется, а из него польется такая пугающая, но безусловная правда. Однако Юнги имеет право знать, а Чимин не имеет права больше скрывать свои чувства за маской дружбы. — Скажи мне, солнце, что тебя тревожит? — пробует Юнги еще раз и смыкает их обе руки в замок. Чимин немного любуется их контрастом: его миниатюрные пальцы и длинные пальцы старшего — и, на секунду усилив хватку, отвечает на внимательный взгляд и говорит все, что хотел сказать так давно. Сумбурно, запинаясь, краснея и заходясь трепетом от живой реакции на чужом лице. — Ты, хен. Ты тревожишь мои мысли, меня каждый день. Ты являешься причиной моей тахикардии, когда я вижу тебя, слышу твой голос, касаюсь тебя. Даже когда просто слышу твое имя. Внутри меня поднимается шквал эмоций, хороших, приятных, но стоит тебе обнять меня, как буря утихает, а буйство сменяется штилем. Ты мое волнение и успокоение. Юнги-хен, ты уже давно не друг мне, — удивление в чужих глазах вспыхивает с новой силой. — Ты нечто большее, — голос предательски дрожит, но сегодня он идет до конца. — Нечто любовное и романтическое, — Чимин переводит дыхание и отводит взгляд, потому что в голове все еще сидит мысль об их несовместимости. — И ты не представляешь, как внутри меня все дрожит сейчас от страха, пока признаюсь тебе. Ведь ты такой, — он неопределенно мотает головой и грустно вздыхает, заканчивая. — А я не такой. Я просто Чимин… Пак еще много чего сказал бы, выложил бы все свои страхи напоказ, только ему не позволяют больше говорить. Его утягивают в объятия, стягивая со стула и заставляя переживать о сохранности коленей Юнги, ведь тот бухнулся на них в попытке удержать равновесие. Чимин растерян и удивлен такой реакцией, сам не понимая, какую вообще ожидал получить. Вряд ли крепкие объятия и горячие поцелуи в волосы, щеку, шею. Он обнимает впервые такого эмоционального старшего за талию и плавится в его руках от накатившего спокойствия и удовольствия. Юнги что-то неразборчиво шепчет все время, но Чимин не понимает ни слова, отдаваясь ощущениям. Его не отвергли, не убили сочувствующим взглядом. Его чувства приняли..? — Ты не просто Чимин, Чимини, — говорит Юнги громче и немного отстраняется, обхватывая чужое лицо ладонями. Чимин смотрит во все глаза и старается не отвлекаться на то, как близко они сейчас, как чужой язык мелькает между тонких привлекательных губ, которые ничего не стоит поцеловать, лишь чуть подавшись вперед… Старается удержать взгляд на переполненных маленькими искорками глазах, чтобы не упустить ни одно слово в такой ответственный момент. — Моя жизнь была такой серой, однообразной, — доверительно делится Юнги и гладит большими пальцами набирающие цвет скулы. — Мне уже казалось, что она будет такой до конца. Но в мою жизнь ворвался ты, как солнечный зайчик в пасмурный день. Раскрасил яркими красками мои дни, недели, и я будто вновь ожил. Стал понимать, что жизнь — она не только о выгодных сделках, бессчетного количества партнеров и заработке. Она о чувствах. И ты подарил мне их столько, сколько я не испытывал за все свое время. Ты стал незаменимой частью моей реальности, бо́льшей частью. Я не могу представить и минуты без тебя, — Юнги сглатывает тяжело, словно сдерживается. А потом опускает голову и начинает тихо смеяться. — Хен? — потеряно зовет Чимин. Он уже перестал что-либо понимать. Его немного прибило откровенностью старшего, от которой приятное тепло разлилось в груди, а бабочки вновь заласкали своими крыльями внутренности. Однако Юнги сейчас смеется над чем-то, что, вероятно, ускользнуло от растерянного Пака. И если его хен так шутит над ним, буквально признаваясь, отвечая взаимностью, то тогда Юнги слишком хороший актер, раз смог все это время водить всех за нос, утаивая свою темную сущность. Однако Мин вовсе не такой, Чимин знает это.  — Боже, я должен был выглядеть круто во время признания, а это что такое? Твой хен такой глупый, — Юнги наконец заговаривает и поднимает голову, тут же сталкиваясь взглядом с чужим возмущенным, ведь Юнги-хен очень крутой! И улыбается до того красиво, что у Чимина перехватывает дыхание. — Сидим с тобой на полу, как в каком-то дешевом сериале. Еще и окно открыто, а ты слишком легко попадаешь в лапы противной простуды, малыш, — Мин поддевает кончик носа младшего и поднимается, помогая встать Чимину следом. Чимин крепко задумался о том, как правильно и сладко звучит новое обращение, как ему ужасно хочется. чтобы Мин еще раз так назвал его, поэтому удивленно распахивает глаза, когда Юнги тут же за локти тянет его к себе, впечатывания в себя и почти сталкивая их носами. Хитро прищуренные глаза с густыми ресницами, улыбка в уголках губ и жар тела, что окутывает Чимина. И жалкая разница в сантиметры-миллиметры в росте ощущается так хорошо, ведь Пак слегка задирает голову, чтобы утонуть в омуте напротив. Юнги не говорит ничего больше, но у них все равно каким-то образом выходит диалог. Они читают по взгляду, улыбке, вздоху, прикосновениям. Мин видит взаимные чувства, что зародились между ними однажды, не угасали нисколько, только набирали силы, крепли с каждым днем и привели к неизбежному признанию. Однако в светло-карих глазах его мальчика все еще живет легкая тревога, неуверенность. И Юнги поделится с ним своей верой в них и их светлое будущее. — В твоей голове слишком много чужих мыслей, предрассудков. Забудь о них, перестань думать, что ты просто. Ты куда больше, лучше этого просто, особенно для меня, — Юнги устраивает руки на талии и чувствует, как в его объятиях расслабляется замершее тело, как его обнимают в ответ за шею и утыкаются в плечо. — Я для тебя как открытая книга, не так ли, хен? — недовольно сопит Чимин и позволяет себе маленькую шалость, будто желая показать, что он не такой предсказуемый, как о нем думают: прикусывает слегка оголенную кожу рядом с шеей, а следом целует туда же. Юнги дергается от укуса и в отместку несильно шлепает по ягодицам охнувшего Пака. — Поверь, малыш, я знаю место получше для твоих острых зубок и мягких губ, — шепчет Юнги, игнорируя риторический вопрос. — Какое? — в тон спрашивает Чимин, поднимая голову, и ощущает покалывающее предвкушение, когда мужчина ухмыляется, а потом целомудренно жмется губами к его приоткрывшимся губам в долгом поцелуе. Под закрытыми веками хаотично летают белые мушки, словно Чимин сейчас в обморок упадет. Но его держат в кольце сильные руки, а он сам отчаянно цепляется за плечи старшего, как за оплот спасения. Юнги отстраняется ненадолго, чуть ли не стекая на пол лужей умиления и любви к этому человеку при взгляде на его раскрасневшееся лицо, крепко зажмуренные глаза и губы трубочкой, потянувшиеся вслед за исчезающим прикосновением, а потом целует уже по-настоящему, чувственно. Медленно смакует сладкий вкус пухлых губ на языке, прикусывает нижнюю губу, а затем скользит языком в приглашающе открывшийся рот, прижимая младшего за тонкую талию ближе к себе. И они потеряны друг в друге для всего мира на долгие минуты, пока они не прерываются для такого необходимого вздоха. — Ты мой малыш, Чимини. Люблю тебя, — вдруг серьезно говорит Юнги, заглядывая в затуманенные глаза напротив, чтобы убедиться: его слышат. Чимин дышит часто и кусает губы, стараясь удержать позорный писк в себе и широкую улыбку, так требовательно рвущуюся на лицо. Если это не самое лучшее признание в его жизни, то он вообще кто тогда. — Юнги, — впервые так зовет его Чимин, улавливая блеск восторга от этого в чужих глазах. Ох… — Я люблю тебя, Юнги. И Чимин плавится от всего, что происходит на маленькой кухне старшего под покровом ночи. Самозабвенно отвечает на несдержанный поцелуй, зарывается пальцами в волосы на затылке и тихонько постанывает в чужой рот, доставляя этим немалое удовольствие Юнги. И все сомнения, страхи развеиваются от умелых прикосновений, тихих вздохов и пылких нежностей, граничащих с пошлостями, шепотом на самое ухо. Пак понимает, что в их маленьком мирке нет места таким вещам, ведь, когда тебя любят всем сердцем, и ты любишь не меньше, все становится возможным и реальным. И пока Юнги будет бережно держать его за руку, обнимать крепко, целовать до опухших губ и жжения в легких, шептать короткое «люблю», не умещающее в себе и доли всего того, что они чувствуют, Чимин будет самым счастливым человеком в мире. Возможно, к нему еще будут возвращаться мысли об их несочетаемости в глазах людей в не самые лучшие моменты. Но Юнги будет рядом и с готовностью докажет обратное так, что Чимин неделю будет ходить до неприличия занеженный, залюбленный на дрожащих ногах и красными собственническими метками по всему телу. И сиять медным тазом, напрягая окружающих, до которых не будет никакого дела. Потому что он самый лучший малыш для самого заботливого Юнги.