Мелочи

Август. Янтарно-малахитовый, яркий, грациозно-медленный. И жаркий. Солнце цвета домашнего леденца из жженого сахара безобразничает, раздевая город до маек и шорт, словно и не конец лета, а его самая макушка. Даже ночью, в проеме занавешенного трехмерной темнотой открытого окна, воздух остается теплым, чуть остывая только к рассвету. Как песок на морском пляже на другом краю континента, где в разгаре бархатный сезон. Сны приходят под стать — горячие, наполненные светом и блеском. Свет бьет по закрытым глазам, играет на мокрых гребнях волн, игриво толкает: просыпайся! Рывком поднимаю веки. Темно. Жарко. Подушка влажная, прядь волос неприятно прилипла к виску. Ничего страшного, это просто капля дневного августовского солнца не успела скатиться с плеча и теперь гуляет под кожей, навевая южные сновидения. Просто капля солнца. Пять утра. Тусклая ртуть на 38,8. Ничего страшного, только капля жаркого лета. Белый порошок из глянцевого пакетика гасит огонь внутри, как облако из огнетушителя — очаг пожара. День светится медом и янтарем, а к вечеру под серым пеплом вновь набухают горячие угольки. Шесть утра. 38,9. Приходит рыженькая девочка-врач, что-то спрашивает, выстукивает, выслушивает, смешно наклоняя голову вбок, как молодая лошадка. Хмурит короткие бровки, вызывая быстрый танец рассыпанных по лицу веснушек. Чертит на листке название антибиотика. Нет, рентген не требуется, немножко волшебных таблеток, и все будет хорошо. Закрываю дверь и вместе со скрипом барашка изумленно слышу свой кашель: слабый, тихий, какой-то очень высокий и тонкий, идущий, кажется, от самого верха горла. Так кашляет младенец или месячный котенок, поперхнувшийся молоком. Август цветет золотыми шарами на высоких стеблях, гнущихся под лепестковой тяжестью, корзинками декоративных подсолнухов и лоскутками цинний. Листва не желтеет, а словно истончается; сквозь салатное марево маячит синева неба. На салфетках бурые пятна. Неправильно; это цвет листьев конца октября, темных, ржавых, случайно задержавшихся на ветках до снега, белого, как салфетки. Сейчас август, еще должен быть сентябрь с бешеным взрывом красок… Да, резко-алые кленовые прожилки уместней, и их все больше и больше. КТ сканер жужжит, как огромный шмель на вьюнке; в это лето плети доросли до самого окна, толстые летуны весь день ныряют в синие цветки-граммофоны. За стеклянными дверями в тамбуре кабинета компьютерной томографии сдержанная суета. Поражение легких — до 75%. За пять дней вирус превратил их в сырую кашу. Скорая приезжает быстро, через каких-то полчаса, я даже не успеваю сообразить, что еще нужно бросить в плотный белый пакет. Спокойные, собранные ребята в уже давно привычных и все так же невозможно чужеродных — здесь, в этом медовом августе, — костюмах пару минут шуршат бумагами, синеватые цифры на дисплее крошечного прибора настойчиво мигают. Хлопает дверь, автомобиль трогается. В бедро толкается вибрирующий телефон, из динамика сочится патетически-суровый голос: «Тест на ковид девятнадцать от двадцать первого августа положительный». Жму отбой: мозг отсеивает информацию как избыточную. Приемное отделение больницы. Неправда, что все приемные покои похожи, их просто не запоминаешь. Запоминается иное: на миг замершая рука дежурного врача, неуловимый кивок головы, адресованный санитарам, огромные глаза близкого человека. А потом я остаюсь один. *** Два главных звука — шипение и шорох. Шипит кислород, взбивая дистиллированную воду в больших стаканах. Шуршат перевязанные бахилы и тканевые костюмы. Иногда шипение срывается на свист, пролетающий из конца в конец по длинному коридору: в какой-то палате раскрутилась крышка стакана, сейчас придет медсестра и поправит. В целом — иррациональная звуковая обстановка элитно-солидного SPA-салона. Смеяться не хочется. Белое в красный горох выглядит очень красиво. Россыпь четких круглых пятен на белой простыни, подушке, тумбочке, подоконнике. Взятая из вены густая кровь не желает закачиваться в контейнер, рвется из шприца и разлетается широким веером шариков, как струя фонтана, если подставить палец. Острое разочарование, когда санитар тряпкой ядовито-желтого цвета стирает горошек и опять остается только белизна. За окном август. Окно стеклянное, что удивительно, нисколько не мутное, наоборот, начисто промытое. Его можно открыть, за ним мир, рядом, рукой подать: первый этаж, метр до земли, хоть гулять иди. Яркое, жаркое послеполуденное солнце медленно растекается во все стороны, потоками вязкой лавы спускается по деревьям, стенам, оконным рамам. В венах то же самое: золотая многоязыкая лава, прикипающая, прижаривающаяся к живым стенкам. Медбрат на коленях стоит возле кровати, пытается ввести в вену иглу, отбрасывает, берет более тонкую, отбрасывает, разматывает «бабочку»… Капельница как новогодняя елка, но зачем пузырящееся игристое шампанское перелили в прозрачный пакет? Капает? Нет. Капает? Нет. Разумеется, физику никто не отменял; попробуй закачать воду в раскаленную лаву, будет только шипение, белая пелена пара и никакого толка. Хочу сказать мальчику, чтоб не мучился зря, но пока вытягиваю из головы первое слово, рядом с кроватью уже пусто. Прозрачный регулятор покачивается елочной игрушкой, внутри беззвучно падают капли шампанского. Резкий укол в палец. Над кожей набухает горошина, похожая на бруснику, долго-долго зреет, как настоящая ягода на таежном увале — неделю, две, три. И остается плотной и упругой, упрямо не размазывается по смешной палочке, торчащей из маленького аппарата. Августовская брусника сладкая, я знаю. Еще бы вспомнить, почему это плохо. Организм чужой, огромный и неподъемный. В нем течет лава, солнце, мед и расплавленный янтарь, ворочается что-то черное и яркое, золотое и красное. Шипит кислород, свистит неплотно закрученный стакан с водой. Неоновые цифры в окошечке режут глаза. 88… 86… 82… Шипение нарастает, болезненно ввинчивается в уши, цифры плывут. Солнце, солнце… медовые отблески на стенах. Соседа по палате вздергивают на второй этаж, в реанимацию. Очень быстро и обыденно, в ярком свете дня, безо всякой лишней беготни и пафосного «мы его теряем». За шкирку и в кресло, двери настежь, под треск рвущегося куска линолеума, зацепившегося за угол створки. Через двадцать минут санитарка приносит ком одежды, бросает в изножье кровати, шарит в вещах в поисках паспорта. Перчатки липкие, неудобные, не по размеру, лезут в пазы молнии, заклинивают замок. Встречаемся взглядами, я киваю на чехол от ноутбука; девочка находит документ, тоже кивает и говорит: «Ничего страшного, прокапаем препарат на втором этаже и вернем через два-три часа». Голос звучит невнятно, ободряющей улыбки под маской не видно, но она там обязательно есть. Я остаюсь один. *** Час, другой. Вечер, ночь, следующий день. Два телефона в изголовье соседней пустой кровати вибрируют все чаще и все слабее, разряжаясь с каждым непринятым звонком. Я дотягиваюсь, беру в руки смартфон, смотрю на фотографию молодой женщины с чуть асимметричным лицом. Дочь? Неловко нажимаю прием, но умная машинка требует графический пароль… что-то можно сделать, точно можно, но я не помню, что именно. Надо сказать врачу, когда придет, есть же телефоны родственников, у меня спрашивали и записывали, значит, и у других тоже, пусть позвонят и скажут… что скажут? Я лежу, уткнувшись подбородком в жесткий валик-подушку, и всем телом чувствую, как в вибрации за соприкасающимися спинками кроватей бьются беспокойство, тревога, страх, паника. Бьются и слабеют, пока не затихают совсем, и экраны не заливает непроглядная чернота. Я остаюсь один. Все отодвигается, смещается, становится неважным. Значение имеет только янтарный августовский день за стеклом, прозрачным, отмытым до сияния. Стекло разделяет миры. Здесь и там. Там — обычно, ежедневно, рутинно. И здесь — как повезет. Я знаю, там, за стеклом, меня любят. Очень любят. Сильно, глубоко, жадно, искренне. Беспокоятся. Надеются. Желают здоровья. Паникуют. Может, молятся. Но это — там, извне. Стекло заколдовано. Дорогие мои, ваши надежды, страхи, яростные желания — они слишком большие. Громадные, глобальные, мощные, они ревущими протуберанцами бьют в жаропрочное стекло, размазываются по нему, сползают и гаснут в зеленой траве под подоконником. Остывают снаружи. Ничем не могут помочь. Я остаюсь один. Рвутся канаты, нити, паутинки. Мир не рушится — когда он рушится, можно подхватить хоть какие-то осколки, удержать, склеить. Мир гнется, плавится, прогибается, ускользает. И я ускользаю вместе с ним. Но пока хватает сил держать в руках телефон в шершавой пеленке искусственной кожи… Говорите со мной! Не подбадривайте, не обнадеживайте. Не надо, так я только сильней чувствую, что вы там, а я здесь. Говорите спокойно и просто, словно я в соседней комнате, словно на минутку вышел в ближний магазин. Окликайте, рассказывайте мелочи, неважные, незначимые, привычные, постоянные. Мелочи — они маленькие, юркие, они обманывают колдовство, просачиваются сквозь стеклянную границу. Они провешивают паутинный мостик, почти невидимый, зыбкий, почти отсутствующий, призрачный, но реальный. Говорите со мной! Меня любят, очень любят. И — не слышат за своей огромной всеобъемлющей любовью, своей бедой и болью. Говорят с собой, со своими страхами и надеждами. Подрагивает прием сообщений, коротко посвистывает мессенджер, пестреют позитивные мотиваторы. Все для меня, все, чтобы меня поддержать. Я понимаю, я благодарен и счастлив, но сейчас мне надо не это. Говорите со мной! Пожалуйста! Так, как прошу я, а не как вы считаете правильным и уместным. Так, как прошу я, а не как подсказывает вам ваша любовь. Я стучусь в прозрачную стенку кулаками в изысканных черно-лакированных потеках запекшейся под кожей крови, я пытаюсь объяснить и растолковать, но на ту сторону не проникает ни звука. Кулаки разжимаются, шепот сливается с шипением и шуршанием. Говорите со мной… *** Я не знаю, проще тебе или сложнее. Я для тебя образ, не имеющий материальной формы, цвета, рисунка. Безмолвный голос, пакеты символов, летящие в эфире. Если я замолчу, в твоей жизни не образуется реальной черной дыры, ледяного пустотного вихря, властно затягивающего прошлое и будущее. Только эфир дрогнет и станет чуть разреженней. Я — голос в пустоте. Но ты меня слышишь. И говоришь. Сломанный авокадо заупрямился, не желая засыхать, и выбросил новый росток. В аптеке снова подорожали таблетки. Фиговый свет — трэш и только — напрочь испортил классный кадр. Пшеничные спагетти варятся отлично, а вот стандартные рожки того же бренда разбухают и делаются невкусными. На доставке заказов затупили и не доложили товар, правда, потом разобрались. В августе небо усыпано звездами, но сегодня облака… Ты говоришь. И мелочи, как крошечные четки на тонкой дрожащей нитке, тянутся из-за окна в палату сквозь стекло, я перебираю их исколотыми подушечками пальцев. Единственная осязаемая нить в жаркой плавящейся вселенной, полной меда, янтаря и августа. Говори со мной! Пока ты говоришь, словно я в мире обычном, словно все нормально, мне легче. Я нетерпеливо и бережно выбираю нитку четок, а когда пальцы проскальзывают, она движется сама — чуть заметно, но непрерывно. Ты говоришь. Я слушаю и не сразу понимаю, что происходит: к тонкой нитке с мелочами-четками, приходящей из эфирной пустоты, присоединяется еще одна. Ее край надежно и прочно закреплен на южном побережье, под огромными экзотическими цветами, на стволе платана рядом с черным котом, беззаботно дрыхнущим в тени автомобиля. Мелкие ровные бусины вытряхивают в мои ладони смешные перистые листья, совсем не тронутые желтизной, тени горбатых мостиков над речкой, возмущенные возгласы о поцарапанном бампере и поцарапанной коленке. Следом вплетается новая нить, шумящий под ветром парк, синий вьюнок, почти залезший в комнату сквозь решетку, вопрос, где лежит ножик с белой ручкой, сетование, что стиральная машинка опять заедает на коротком режиме. Мои любимые люди наконец взяли себя в руки — и услышали меня. Нити переплетаются, обвивают и поддерживают друг друга, словно стебли вьюнка за окном, к медовому августу обретающие прочность крученой веревки. Бусины четок скользят, мелочи свободно льются сквозь стекло. Я держусь за них. Я не один. *** Соседа по палате привозят так же неожиданно, как и забрали. Слегка замученный, но вполне оптимистичный, он коротко сжимает мою руку и деловито устраивается на кровати, подкручивая кислородный вентиль. Я выдвигаю из угла переданный позавчера пакет, вытаскиваю оттуда два яблока, иду мыть. Сосед одобрительно наблюдает. Молча режу фрукты на половинки, кладу на тумбочку. Вкус бумажный, но свежесть сока уже пробивается к оглушенным рецепторам. Сентябрь стоит золотисто-малахитовый, утонченный, светящийся. Промытое стекло в янтарных солнечных потеках делит мир на две части. Но теперь я знаю, что может проникнуть через колдовскую границу — и остаться в руке путеводной нитью. Мелочи.