В твоих глазах

У Инуи твердая рука, он не колеблется, когда одним резким и уже отработанным движением вправляет Коко его красивый, но переломанный ко всем ебеням нос. Вылетевшая кость с жутким щелчком встает на место. Коко вскрикивает от боли, а затем сплевывает хлынувшую в горло кровь прямо на пол. — Убирать сам будешь. — Сука, а нежнее нельзя было? — Чего ты разнылся, как будто в первый раз, — Инуи открывает холодильник и швыряет в Коко пачкой замороженного горошка. — Я же предлагал тебе выпить обезбола. Приложив холодную упаковку с полуфабрикатом к поврежденному носу, Коко смотрит на Инуи волком, будто это он лично ему нос расквасил. Инуи закатывает глаза и достает из холодильника еще две банки пива. Одну для себя, вторую — тоже для себя, хотя знает, что Коко обязательно конфискует. — Ну все, не плачь, — Инуи присаживается рядом, и Коко забирает у него пиво (кто бы сомневался), некоторое время он разглядывает припухший нос, который несмотря на весь его непрезентабельный вид почему-то все равно хочется чмокнуть. — До свадьбы заживет. Коко нехорошо скалится, на зубах следы крови, которой он похоже успел не только умыться, но и наглотаться. Выглядит это все как полный пиздец. — До чьей — нашей? Отчего-то руки чешутся врезать ему по новой. Рядом с Коко Инуи часто бросает в крайности, когда он сам уже перестает понимать, чего ему хочется больше — дать леща или зацеловать эту хитрую морду. Они вполне могут позволить себе обратиться в лучшую клинику в их районе, но пока никто из них лишний раз не рыпается. Прошли те темные времена, когда службы опеки могли забрать Инуи с улицы и сделать из него человека. Инуи остался сиротой, а Коко выбрал остаться с ним. Раз в месяц Коко отправляет родителям кругленькую сумму денег и смску, что жив, цел, орел. У него все хорошо, он в порядке. Они с Инуи в порядке. Доход Коко давно превышает весь совместный бюджет его семьи, от которой он отдалился так сильно, будто не два года прошло, а все двадцать. Они теперь словно чужие. Спасибо мама, спасибо папа. Приношу извинения за потраченную молодость, нервы и деньги, примите компенсацию за убытки. Ваши дорогие мальчики, ученики частной школы, променяли белые воротнички на униформы улиц и взяли в руки биту. Какая жалость. Какая потеря. Отвлекая от мыслей, отвлекая на себя, Инуи тянется, чтобы провести прохладными пальцами по щеке, и уже по привычке Коко укладывает свою ладонь сверху, чтобы согреть. У Инуи руки что надо, как говорится, произрастают из нужного места. Он ими все на совесть делает, и кости вправляет и косички-колоски заплести может, и заглохший двигатель починит так, что будет реветь как новенький. А еще этими руками он может схватить за член так, что у Коко глаза в череп закатятся, а подкосившиеся колени станут мягкими, как желе. Ей богу, золотые руки. Если бы Коко писал стихи так же хорошо, как добывал деньги, он бы посвятил им целую поэму. Его судьба — это Инуи. Пусть тот и не понимает почему вопреки всем своим возможностям и количеству заработанных Коко денег, он все равно предпочитает жить с ним в заброшке, как какой-то опоссум на свалке. Когда Коко поучительным тоном произносит, что счастье за деньги не купишь, в глазах Инуи загорается жажда крови. За подобные фразочки он готов убивать, но Коко лишь ржет и убегает, наматывая от него круги по всему дому. Они слишком по-разному относятся к финансовой стороне вопроса. Деньги для Коко — это власть и возможности, обернувшиеся против него самого, для Инуи — способ выжить. На самом деле они оба те еще выживальщики. Пройдут годы, рухнут эпохи, поколения сменят друг друга на посту жизни, бывшие слуги свергнут своих королей с престола, а они все еще будут вместе. Все умрут, а они останутся. — Инуи. Коко хочет его поцеловать. Или лучше, чтобы Инуи его поцеловал. Хочется почувствовать себя желанным, по-настоящему красивым — только для него. Чтобы получить подтверждение, что даже несмотря на разукрашенное лицо и припухший нос, он все еще нравится. Потянувшись к нему, Коко замирает, и его сердце тоже, на секунду или две, набухает оттого, как дыхание Инуи привычно согревает губы. А Инуи словно считывает его неуверенность и фыркает беззлобно. — Дурак, — от того с какой нежностью и лаской он смотрит на Коко, его глаза становятся светлее (хотя кажется, куда еще). — Больно же будет. Фыркнув, Коко цепляется за его домашнюю рубашку, чтобы прижать ближе, заваливая Инуи на себя. — Засунь свою заботу куда подальше и просто поцелуй меня, — Инуи привык поворачиваться к Коко той стороной, где нет шрама. Но сейчас Коко нарочно тянет его к себе, вынуждая посмотреть прямо и не скрываясь, чтобы он уже привык, чтобы понял, как сильно Коко нравится смотреть на него в такие моменты. — Разве я много прошу? «Нет, не много, попроси меня, о чем угодно — и я сделаю» Не закрывая глаз, они целуются и не торопясь начинают раздевать друг друга. Ловкие пальцы Инуи проскальзывают под ткань, Коко вздрагивает, моментально уплывая от контраста теплых губ, согревающих лицо, и прохладных пальцев, каждый раз изучающих и открывающих на его теле какие-то новые чувствительные точки. Тягучесть прелюдии сбивает с толку, им обоим непривычно, они все еще учатся быть нежными, а не просто хвататься друг за друга будто от этого зависит их жизнь. Если бы Коко попросили описать Инуи одним словом, он бы сказал — «мужлан». Инуи всегда немного эгоистичен в постели, он гонится за собственным удовольствием без оглядки, но Коко точно соврал бы, сказав, что ему это не нравится. Потому что, Господи. Ну до чего же он хорош в такие моменты. Они часто трахаются под грохот старых трамваев, линия проходит ровно за их домом, и каждое утро ни свет ни заря те начинают разъезжать четко по расписанию. Сейчас в парк уходят последние, оставляя их в долгожданной тишине. Весь на показ, Коко лежит перед Инуи в одной расстегнутой рубашке, безобразно дорогой, единственной в своем роде и скроенной специально под его размер. Устроившись между ног, Инуи оглаживает колени, разводит пошире, под себя, чтобы затем упасть перед ним на живот, тут же принимаясь за уже подрагивающие от предвкушения бедра; он целует их так, будто хочет сожрать, оставляет яркие засосы и небольшие вмятины от зубов. Коко сам тянется за смазкой, что Инуи никак не комментирует (и слава богу), ни на секунду не отрываясь от истерзанной кожи, он лишь вслепую подставляет руку, позволяя Коко самому смазать его пальцы. Порой ласки Инуи бывают слишком интенсивными. Коко думает, что ну в этот раз он точно сможет их выдержать. И каждый раз он ошибается. Он бы попросил Инуи быть нежнее с ним, но язык не поворачивается. Слова застревают комом в горле, дергаются, но так и остаются неозвученными. Однажды Коко вытолкнет их из себя, как кошка вырыгивает застрявшие комки шерсти. Возможно, когда-нибудь он действительно сделает это, но пока все, на что он способен, это задыхаться, жмурясь от чрезмерного удовольствия, настолько сильного, что ему почти больно. И спустя несколько минут Коко уже позорно кончает на его пальцах, кончает с одной лишь растяжки. — Блять, — повержено стонет Коко, пока Инуи, подперев подбородок рукой, вырисовывает на перепачканном животе какие-то хитрые узоры. — Да почему всегда так? — Ты всегда быстро заканчиваешь, что тут поделать. Зашипев, Коко хватает Инуи и за шкирку тянет на себя. — Я хочу еще, — требует он. — Ты уверен? Инуи выносливый, он может долго. Иногда очень долго. Он продолжает трахать Коко через его третий оргазм, пока тот скулит и едва не плачет от новой волны выворачивающих наизнанку ощущений, невыносимо болезненное удовольствие разбирает его на части, разносит и собирает заново. — Сэйшу, — он уже не может говорить, просто хрипит. — Подожди... Я не смогу, черт! Вжавшись в шею, Инуи прикусывает кожу. Вот и весь ответ. Коко стонет, мечется головой по подушке, уже не зная куда себя деть. — Ты сможешь, — заверяет его Инуи, ускоряясь и не отрывая от него глаз. — Давай со мной. Беспомощно цепляясь за плечи Инуи, он умоляюще смотрит в ответ, смотрит на парня с лицом ангела, великого мученика и хладнокровного психопата, в лицо человека, который стал дороже всех на свете, дороже всех заработанных денег. В такие моменты Коко теряет себя в нем окончательно. Он не знает, чего хочет больше, чтобы Инуи остановился или чтобы он не останавливался никогда. Чтобы они любили и терзали друг друга — вечность. Чтобы вечность превратилась в мгновение, когда обалдевшие зрачки Инуи выходят за все разумные пределы, за рамки приличия, когда Коко видит самого себя в отражении его глаз. — Я, блять, тебя ненавижу. Ты… Мхм… Ах! — Ты такой хороший, еще немного. И он продолжил двигаться. Вначале медленно и едва раскачиваясь, но понемногу настраиваясь и набирая темп. Он почти улегся на него, повторяя контуры тела, выдыхая в губы тихие стоны вперемешку с лаской и проклятиями. Всегда тихий и молчаливый, сейчас Инуи бормотал, как не в себе, какой Коко красивый, когда кончает под ним снова и снова — не наглядеться. Сместившись, он поймал удачный угол, и тогда по комнате разнесся громкий и полный наслаждения стон. — О боже! Уже не в силах стонать, Коко хватается за простыни: последний оргазм бьет по нему с такой силой, что он начинает бесконтрольно рыдать. Непонятно сколько времени проходит, но в какой-то момент ему кажется, будто он просто потерял сознание. — Эй, ты как? Когда зрение перестает застилать сплошной пеленой, Коко наконец-то смотрит на Инуи, нависшего над ним сверху, и в преддверии слез сердце дрожит по новой. Инуи внимательно наблюдает за ним, его глаза полны заботы и любви. Они всегда были полны ей. Какой же Коко идиот. — Я… ты… — Конечно, — Инуи усмехается, вновь понимая его без всяких слов. — Всегда. — Обещаешь? — Да, я обещаю. В глазах Инуи — солнце, упавшее в промерзшую воду и растопившее лед. В глазах Инуи — все, что Коко когда-либо хотел видеть.