Ромашки

      На руках рассыпались когда-то засушенные Минхо цветы.       Полевая ромашка, собранная под предлогом «Да ты посмотри, какие у нее листья!» и тихих поцелуев с шепотом «Пожалуйста» в самые губы. Джисон не смог отказать. Джисон просто тащил огромную кипу цветов до дома, пока Минхо расталкивал людей в метро ради «Вот этого чуда», как тот выразился в пересказе забежавшему на чай знакомому, указывая пальцем толи на Джисона, толи на ромашки, улегшихся вместе на диване, едва ноги уставшего парня смогли достичь нужного места.       А сейчас цветы просто ломались. Сколько лет прошло с тех пор?       От подсчетов отвлекает звук, вырвавшийся сам, кажется из самой груди. Непонятно, всхлип или слабое завывание, как воет щенок, оказавшийся один на улице.       — Ну вот и как, скажи, пожалуйста, ты вообще собираешься жить? — спросил однажды Минхо.       — С тобой, — единственный ответ, который смог найти Джисон. И дело было совсем не в отсутствии навыков готовки или уборки, совсем не в отвратительном режиме дня, совсем не в том, что социальные способности оставляли желать лучшего. Просто Джисон и представить себе не мог, а как это, без Минхо. Такое просто казалось невозможным.       И кажется до сих пор, когда Джисон весь в слезах истерично раскидывает по квартире все, что осталось у него от Минхо, вместо того, чтобы выкидывать, как планировал, до боли сжимая зубы, изначально.       Его не остановила полетевшая в стену, но не разбившаяся кружка, когда-то подаренная Минхо. Не остановили гирлянды, с которых послетали пластиковые шарики, служащие распространителями света лампочек. Не остановили фотографии, раскиданные по всему полу, но старательно перевернутые пустой стороной вверх. Не остановило ничто, что было лишь фикцией разрушения.       А вот посыпавшиеся в руках лепестки пригвоздили к полу какой-то настолько мощной силой, что Джисону стало нечем дышать.       Потому что все это обман. Все «Конечно я о нем и не думаю, с чего бы?». Все «Боже, да выброшу я его вещи, просто руки не доходят». А на груди на цепочке висит одно из парных колец. Его вещи — единственные в доме вещи, которые бережно хранятся. На каждом собеседовании, которое почти точно не удастся, само собой вылетает «Да, в отношениях». А в голове нет никакого «расстались три года назад», есть только «могли бы быть девять лет вместе».       Нет никакого «без Минхо». Это такая же выдумка, как и все, что Джисон создал, притворяясь, что ему и так лучше всех. Потому что Минхо — везде. В каждой мысли, в каждом сне, в каждой мечте, в каждой самой мелкой вещице. Все, абсолютно все в жизни Джисона связано с Минхо плотными веревками. Может, металлическими, потому что иногда кажется, что они впиваются в кожу своими холодными узлами. А вечно больная голова только и вторит на это «Минхо бы смог согреть, Минхо бы смог защитить».       Вот только даже его запаха нет больше в квартире, которую Джисон упорно называет «нашей», хоть уже и не называет домом. Вещи кажется день за днем выдыхаются, выдыхаются как сам Джисон, потому что видимо нет уже никакого смысла.       Без Минхо у Джисона не осталось как будто бы ничего. Как будто бы все хорошее, что вообще было, Минхо унес с собой. В той единственной сумке, в которую покидал немного вещей, выбегая с которой бросил только тихое «Больше не могу с тобой».       У Джисона три года спустя на языке только «Больше не могу без тебя».       У Минхо, сидящего по другую сторону входной двери, вообще-то тоже. У Минхо, слышащего слезы своего Сони сердце кажется разбивается уже в миллионный раз.       А в руках у Минхо букет из ромашек, которые он с подгибающимися ногами собирал на том самом поле, а потом ругался и расталкивал всех на пути с единственной мыслью «Для моего чуда».       Когда-то кто-то сказал Минхо, что настолько любить просто нельзя, и он поверил.       Дверь медленно открывается.       Однако, меньше они не могут.       Пол подъезда не кажется хорошим местом, чтобы падать на колени. Но как же плевать, когда в плечо упирается рука Джисона, подрагивающая, едва помогающая держаться на ногах, холодная до мурашек по спине, но родная до мурашек по всему телу.