твоя глупая улыбка и твой глупый джаз.

* * * это был лучший человек. сынмин мечтал быть его единственной музой, его единственным смыслом; сынмин смотрел на него и видел в нем не человека — искусство. в чертах его лица, в аккуратно уложенных волосах, в длинных ресницах и больших руках. сынмин просил его любви. просил больше, чем остальные. но хёнджин неизменно отдавал каждому поровну. и забирал у каждого поровну. нежная улыбка была адресована не сынмину, — нет — она была адресована каждому. ким — часть толпы, а не отдельный человек. его лицо — пятно в числе других пятен, а вдохновение для своих шедевров хёнджин черпал вовсе не из людей. * * * — выключи музыку. она мешает мне спать, хён, — в половине второго мин не спал, потому что играл джаз. сынмину нравился джаз. ему нравилось всё, что так или иначе касалось хёнджина. но ему так не хотелось просыпаться. — а?.. ты тут?.. — хён, ты сам…предложил остаться на ночь. — точно. я совсем забыл. — хёнджин не шутил, он выглядел растерянным и удивлённым; больше не играл джаз, и между ними повисла пугающая тишина. хёнджин смотрел на него. под этим взглядом сынмин готов был слушать хоть рок-н-ролл на всю мощность старых колонок целую ночь. — ты предложил, и я.. думал, мы проведем это время вместе. ты сказал подождать пятнадцать минут и прогнал меня в другую комнату. через пятнадцать минут ты сказал подождать ещё немного…я случайно уснул, а теперь ты слушаешь джаз посреди ночи, хёнджин. я мог выспаться дома… он запинался и часто моргал, стараясь с досады не разреветься прямо здесь. ему было обидно и грустно. почему хёнджин держал его рядом с собой? и почему одновременно с этим совсем не подпускал его к себе? когда они разговаривали в последний раз нормально? хёнджин ничего не понимал. улыбался даже теперь, когда сынмин не находил себе места, а сердце пропускало удары, будто вот-вот замрёт. — прости. я потерял счёт времени, пока рисовал. — как всегда! хёнджин, я думал, мы сможем сблизиться. ты мой…друг..но такое чувство, будто случайный незнакомец! я хочу узнать тебя получше. ты то ли отвергаешь меня, то ли принимаешь. мучаешь меня этой своей глупой улыбкой и этим своим глупым джазом! дрогнув, сынмин сжал руки в кулаки, до боли кусая внутреннюю сторону щеки. так хотелось въехать ему как следует, чтобы хёнджин наконец открыл глаза, увидел его чувства, ответил бы взаимностью или хотя бы сказал, что больше не хочет лицезреть его. сынмину стало бы легче. неопределенность ранит сильнее, чем отказ. — тебе не нравится джаз? хорошо, я больше не буду слушать джаз. прости. — хёнджин прислонил ладонь к своим губам и нахмурился. — считаешь, я глупо улыбаюсь?.. * * * ещё несколько мгновений хёнджин пребывает в искреннем недоумении. ещё больший шок испытывает сынмин, когда смотрит на холст. смотрит самому себе в глаза, на свое собственное лицо. ошарашенный взгляд мечется от..портрета (?) к хёнджину. хван хлопает ресницами, держась за щеку, по которой минуту назад со всего размаха ударили ладонью. — что это, хён? — я не умею чувствовать по-другому. я.. пишу свои чувства на холстах, минни. — хёнджин шипит от боли и жмурится, пряча лицо в коленях. — прости. я больше не буду глупо улыбаться! сынмин опускается на пол и хватает хёнджина за руки, отнимая их от его лица и в пылких извинениях целуя бледные костяшки, испачканные в красках. — я.. я люблю твою улыбку. ты нарисовал меня? это так…я думал, что ты полный идиот, но сам оказался им. я привык разговаривать о своих чувствах, но ты всегда игнорировал слова и просто рисовал. ты над этим…портретом трудился всю эту неделю? хёнджин кивает, всё ещё испуганно наблюдая за сынмином; вздрагивает, когда его плечи накрывает тепло объятий. — у меня ничего не получалось. когда у меня что-то не получается, я думаю, что лгу самому себе. сынмин зарывается носом в мягкие волосы и молчит, потому что если скажет что-то — это обязательно будут какие-нибудь сопли. он все ещё обижен, но чувствует вину за пощечину. * * * сынмин — отдельный человек в толпе. сынмин — лицо в числе пятен. а хёнджин в первую очередь человек, а не искусство. хёнджин сложнее и глубже искусства.