Зарисовки из Амойского цикла

В темном ночном небе не было видно ни луны, ни звезд. Ламонт вышел из здания базы, достал из кармана куртки зажигалку, зажег сигарету. Вспыхнул ярко-алый огонек. Табачный дым хоть отчасти заглушал чувство голода, прочно поселившееся внутри. Сейчас, когда на базах шли только тренировки и информационная работа, без казней и пыток Ламонт ощущал неприятную пустоту. Казалось бы, он должен был радоваться, что Амой ничего не грозит, что федералы опасаются нападать. Но зверь внутри требовал жертв. Он убеждал себя, что нужно быть довольным своей судьбой, от добра добра не ищут. «Я люблю и любим. Меня уважают в обществе. У меня есть прекрасная коллекция золота и оружия. Чего еще желать?». Откуда эта гнетущая тоска? Может, это просто усталость. Может, пройдет. Смена уже заканчивалась. Ламонт курил не спеша, наслаждаясь ароматом дыма и прохладой ночи. А потом вернулся, проверил показатели аппаратуры, проследил за тем, как подчиненные передают дела команде, прибывшей на новый цикл службы. Теперь можно было ехать домой. Город не спал. В полутьме сверкали яркие огни. Из ночных клубов, казино и развлекательных центров слышалась громкая музыка. Ламонт мчался по трассе на самой высокой возможной скорости. Он обожал летать на электрокаре, обгоняя других водителей, забывая об опасности. Ему нужен был риск. А еще – сейчас ему хотелось вернуться в родное тепло ласковых объятий. В особняке в Апатии не светилось ни одно окно. Ламонт зашел в дом. Проходил по коридорам и лестницам, не включая свет. Ему и так всё было знакомо, он и с завязанными глазами мог бы ни разу не оступиться и ничего не задеть. Ночной зверь не нуждается в ярких лучах. Быстро сполоснувшись под душем, он неслышно пробрался в спальню. Парис проснулся, едва почувствовав его прикосновения. - Ламонт… ты вернулся. Всё в порядке? - Да. Только я соскучился по тебе, - Ламонт обнял его и коснулся губами его губ. Парис отвечал на поцелуй нежно, ласково. И так сладко вздрагивал под каждым прикосновением, что все сомнения в правильности этой связи исчезали. Кто угодно может думать что угодно, но Парис стал для Ламонта всем. Отцом, наставником, другом… любовником. Нет никого ближе и дороже. - Ты мое солнце и луна… - шептал Ламонт, прижимаясь к нему. – Я люблю тебя… всегда буду любить… - Знаю. Я тоже по тебе скучал. Нет, всё же ты сегодня не похож на себя. Что тебя тревожит? Парис знал его, как самого себя. Берег, заглушая боль прошлого. Они оба никогда, сколько лет ни пройдет, не смогут забыть пытки и насилие, что Ламонт совсем юным пережил в плену у федералов. Такое не изглаживается из памяти. - Наверное, я просто немного устал. Ламонт не знал, как сказать о том, что темнота в глубине его души уже не поддавалась исцелению. Ему мало было изощренно уничтожать врагов, он хотел жестокости и в любви, но в то же время… заставить Париса страдать… сама мысль такого рода казалась ему святотатством. - У тебя были видения? – забеспокоился Парис. Только он знал, что Ламонт обладает даром предвидеть будущее, и знал, как нелегко это знание дается. - Не было… я уверен, еще долго не будет. - Ты больше устаешь в спокойные времена, - с горечью сказал Парис. Ламонт усмехнулся: - А разве ты сам таким не был? В этом вся суть нашей линии. Охотиться. Убивать. Парис провел кончиками пальцев по его щеке и возразил: - Я к этому не стремился. Просто было такое время. Мне жаль, что я не доживу, наверное, до поры, когда Федерация и Амой перестанут враждовать. * Только в сказках идеальная красота и доброта идут рука об руку. Но жизнь если и напоминает сказку, то лишь страшную. И красота служит совсем другим целям. Эмиль Лагат давал литературный вечер в своем особняке. В гостиной, украшенной цветами, с бокалом коньяка в руке, окруженный дамами-поэтессами из союзных государств, глава Мидаса был в своей стихии. Его зеленовато-голубые глаза сияли. Он щебетал, словно птица, рассыпаясь в комплиментах красавицам и их творчеству. Но Ламонт просто отбывал обязанность. Ему, прагматику до мозга костей, было непонятно, что заставляет вполне здоровых, полных энергии женщин сочинять стихи об угасании всего живого и покорности судьбе. Покорность была не для него. Он даже в плену не сдался. Он выжил после. Впрочем, понятно, чему служат эти упадочнические речи. Чтобы привлечь к себе внимание, очаровать. Поманить загадкой, и неважно, есть она или нет. Ведь несмотря на смену цивилизаций, страсти у всех мыслящих существ одни и те же. Ламонт слушал, скучал и думал о своем. Какой-то юный поэт – кажется, дворянчик с Мийо – вещал: - Каждая культура создает произведения о красоте, которая губит. Ортейская Дева-Лебедь. Дженовийские пьесы о Блистательном принце. Сказки Дейны о деве-рыси, наши романы и баллады о Многоликой Николь… - Согласен, у всех этих сюжетов есть что-то общее, - светским тоном заметил Лагат. - А еще – сирены из докосмических сказаний. Кстати, у древних губительная красота была золотоволосой… Цитируя очередную поэтическую чушь, мальчишка смотрел на Вилфреда Саласа. Всё ясно. Бедняга вообразил себя романтическим героем. Ну, такого Вилфред не погубит, неинтересно. К тому же дурачок из союзного государства, притом из особенно лояльной к Амой семьи. А просто поманить и бросить неинтересного и навязчивого поклонника ни одна культура не запрещает. Хотя… «А что-то в этих байках о сиренах есть», - подумал Ламонт, вспомнив, как Вил совсем недавно выведал не одну государственную тайну у жены дипломата из Федерации всего за пару свиданий. Только обаянием и голосом! Вилфред, даже если и понял намеки, виду не подавал, держась гордо и отстраненно. Совершенная красота. Холодная и безразличная ко всему. И вдруг Ламонт вспомнил свои видения незадолго до того, как умер отец Вилфреда. Тогда он не придал этому значения – что ему было до судьбы Жозефа Саласа? Умер, и слава мирозданию, министра образования в Эос многие недолюбливали, а некоторые и откровенно ненавидели, и не без причин. Образы снова возникали в сознании, один за другим. Тонкие пальцы, бросающие крупинки яда в бокал – сон или явь? Идеально красивое лицо, потрясающе вдохновенное и в то же время сосредоточенное даже в миг страсти. Маска спадает, но открывает не лицо, а еще одну маску, а следом – еще одну. За ролью идеального блонди, безупречно выполняющего свои обязанности таится кто-то, похожий на Ламонта Клэра… просто пока этот истинный кто-то благоразумно держится в тени. Ламонт украдкой бросил взгляд на Вилфреда. В золотисто-карих глазах мелькнул ответный огонек. Молчаливое понимание, ответ без слов: «мы с тобой одной крови, ты и я». Они оба далеки от обыденности и жестокость не ужасает их, а наоборот, влечет.