...
4 сентября 2021 г., 18:03
Иногда кажется, что в жизни Олега будто бы два разных Сережи.
Растворимый кофе остывает в чашке, пока он курит в открытое окно. В общежитии курить нельзя, но датчик дыма вырублен уже как несколько месяцев. Так что, если они и правда загорятся, пожарных придется вызывать самостоятельно, а потом строить удивленное выражение лица, когда выяснится, что датчик неисправен. Повезло еще, что живут достаточно высоко, чтобы дым не летел в окна к коменданту.
— У нас «Ролтон» остался хотя бы?
Олег оборачивается на голос, стряхивает пепел в банку, которая уже чернеет от того, как много в нее курят, и кивает в сторону шкафчиков, висящих над плитой.
— Поройся там. Должно что-то быть.
Сережа — абсолютно хмурый и не смотрящий толком себе под ноги — плотнее укутывается в тонкое одеяло, в котором вышел на кухню, и открывает ближайшую дверцу. Наспех убранные в пучок волосы растрепались во сне так, что резинка едва их держит, но он не обращает внимание, даже пересобрать их не пытается. Похмелье — штука страшная. Особенно, когда жрешь через раз, мало спишь и постоянно сидишь перед монитором до болящих глаз.
И все же такого Серого Олег знает вдоль и поперек. Этот знакомый; вчера был кто-то совершенно другой.
Стоило, наверное, больше пить вчера, чтобы не запоминать детали и не копаться в них.
Он отвлекается на копошащегося Сережу и вместо того, чтобы затушить сигарету о край банки, тушит ее прямо в чашку. Замечает тогда, когда пальцы почему-то мокрые.
— Сука, — себе под нос цедит, вылавливает окурок, кидает в банку и руку о штанину вытирает.
— Тебе сделать?
— Чего?
— Еды, — отвечает Сережа так, будто это совершенно очевидно. Олег взгляд на него переводит. — Хотя обойдешься, ты лучше меня выглядишь.
— Да уж...
— Ни слова, — и указательный палец в предупредительном жесте выставляет, одеяло сползает с плеча и под ним огромная застиранная футболка (Олег помнит, Олег вчера сам его в эту футболку запихивал), но Сережа все равно тянет край одеяла обратно.
Трясет все равно не от холода, а от перепоя. Хочется пошутить, но чайник на плите свистит, а потом уже и момент упущен. Олег садится на край подоконника — так вообще-то тоже нельзя, но пусть камеры поставят, если и правда хотят запретить что-то подобное, — и смотрит на плавающий пепел в чашке. Туда попало-то немного, вряд ли это критично.
Делает глоток и жалеет об этом.
— Отвратительно.
— Что? — спрашивает Сережа, мешая вилкой картошку в пластиковом стакане.
— Кофе с окурком, — поясняет Олег, направляясь к раковине, и выливает содержимое чашки.
В ответ какое-то невнятное мычание.
Сережа забирается на стул с ногами, заворачивается плотнее в одеяло и принимается за картошку.
— Здорово же ты вчера надрался, — под шум воды, пока споласкивает чашку.
— Похоже на то.
— Надо было поесть нормально перед тем, как вливать в себя столько, — звучит почти что нравоучением. Олег руки вытирает о висящее рядом с раковиной полотенце, усаживается за стол напротив и будто пытается рассмотреть того второго. Чужого, незнакомого.
Того, кто вчера выглядел точь-в-точь как Серый, но не был им.
Никакого внятного ответа. Он несколько раз кивает, давая понять, что слышит, и продолжает жевать и без того водянистую картошку. Ни осознания, ни раздражения — ничего, из того, что должно бы выражаться на лице.
— Ты так дырку во мне прожжешь, — бубнит себе под нос и наконец пересекается с ним взглядом. — Что-то случилось?
Олег ждет усмешку.
Ждет иронию, почти что убеждает себя в том, что еще немного и чужие уголки губ поползут наверх.
Но Сережа только сильнее хмурится, поправляет одеяло на плечах и говорит:
— Если я наблевал тебе на кровать, то извини.
— Не наблевал.
— Тогда почему ты так таращишься?
Это не игра, не притворство. Он действительно ничего не понимает. Требуется несколько мгновений, чтобы собраться, покачать головой и сказать:
— Забей. Неважно.
Струсить.
Олег поднимается из-за стола, берет свою кружку, вытаскивает еще одну и — пока засыпает растворимый кофе и заливает его кипятком — все еще отчасти надеется услышать смешок, какую-нибудь дурацкую шутку в оправдание или хоть какой-то намек на то, что Сережа помнит хоть что-то.
Тот чужой смотрел его глазами, говорил его голосом, но им не был. И как бы странно это ни было, придется уложить в голове эти мысли.
Он ставит кружку с дымящимся кофе на стол перед Сережей, вторую забирает с собой.
— Отжихривай давай, — вот и все, что получается сказать напоследок.
Говорить с похмельным все равно бессмысленно, ну или он так себя успокаивает, чтобы не выглядеть трусом хотя бы в собственных глазах.
Вся рабочая неделя проходит в каком-то напряжении, но Разумовский слишком занят работой над будущей соцсетью, попытками не вылететь из универа за прогулы и поисками спонсоров, которые хоть на йоту будут заинтересованы в его проекте. Не был бы так сильно занят, непременно заметил бы, как внимательно за ним следит Волков. Так, будто если смотреть чаще и дольше, то получится увидеть нечто не доступное глазу.
Рабочая неделя проходит, а ничего странного Олег так и не замечает.
Проще списать все на большое количество алкоголя, на обычную алкогольную амнезию — на что угодно, лишь бы не скатиться совсем в паранойю.
Сережа работает больше обычного, от ноутбука почти не отлипает. Живет на дешевом кофе и таких же дешевых энергетиках, вспоминая о еде реже, чем следовало бы. А еще ведет себя абсолютно нормально. Как всегда.
С приходом выходных все почему-то круто меняется.
Настолько круто, что Олег не успевает заметить, как банка пива и «я заслужил, последние две ночи кодил без остановки, можно и расслабиться» превращаются в открытую бутылку коньяка и «там ребята музыку врубили, ты чего тут один сидишь?»
В общаге чисто технически устраивать тусовки нельзя, но на деле это не работает. На деле каждую неделю собирается чуть ли не один и тот же состав, принося алкоголь, много шума — и совершенно несвойственное Сереже поведение.
Может, дело в паре-тройке выпитых шотов (об их содержимом лучше не спрашивать; главное, чтобы желудок выдержал), а может, он слишком рано отпустил ситуацию и перестал думать о том — другом и совершенно не похожем, — потому что сначала Олег даже не замечает. Прикуривает и на автомате предлагает открытую пачку Сереже, тот отмахивается, делает глоток прямо из горла и спиной к стене приваливается.
— Душно тут как-то.
— Еще бы. Столько человек в одном помещении, — парирует Олег, сигареты и зажигалку убирает в карман штанов и выпускает изо рта дым в сторону открытой форточки.
— Будешь?
Протянутая бутылка кажется дурацким предлогом. Олег соглашается больше из вежливости, чем потому что и правда хочет выпить.
— Как дела с сетью? — спрашивает, поставив еще наполовину полную бутылку на подоконник.
— Слишком медленно двигается.
— Ты только не сдавайся. Тут самое важное — настойчивость.
— Настойчивость? — переспрашивает Сережа, отлипая от стены. Олег успевает лишь кивнуть, тянет сигарету ко рту, но не успевает: чужие губы тупо впечатываются в его.
Ответить хочется, притянуть его к себе и не отпускать. На пару мгновений даже зачем-то поддается, а потом отстраняет от себя осторожно. Может, самому не надо было пить. Может, тогда бы заметил очевидную разницу.
— Ты сколько выпил?
Сережа усмехается коротко, садится на подоконник и цепляет бутылку, стоящую рядом.
— Не так уж и много.
Много, думает Олег.
Слишком много.
Потому что еще час назад они были просто друзьями; а теперь он лезет целоваться.
Снова.
Один в один как тогда.
Логическая цепочка, хоть и с трудом, но выстраивается. Он затягивается, а Сережа отпивает из бутылки и уже во второй раз протягивает ему. Олег почему-то медлит.
— Да ладно, сейчас же пятница!
Уговоры так себе, особенно потому, что надираться в сопли не хочется. Сережа пожимает плечами.
— Ну как хочешь, — и снова пьет.
Олег старается не анализировать, когда едва успевает докурить, как его обратно тянут целоваться. Потом все можно списать на темноту, алкоголь, громкую музыку где-то за дверью, на старую — как мозоль — влюбленность, которая маячит где-то на фоне, почти не доставляя дискомфорта. Хрен знает на что вообще потом удастся списать то, что они целуются на абсолютно пустой кухне, как изголодавшие влюбленные, не видевшиеся несколько месяцев.
Сережа по затылку гладит, к себе ближе прижимает и никаких объяснений не требует (сам в них, похоже, тоже не нуждается).
— А давай сбежим, — в самые губы между поцелуями.
— Куда мы с тобой можем сбежать? — чуть хрипло в ответ.
— Да вообще без разницы. Купим билеты прямо сейчас и сорвемся.
И это тоже мало похоже на хорошо знакомого ему Разумовского; но Олег не спорит, не называет все его слова пьяным бредом, лишь целует в ответ, придавая больше значения действиям, чем словам.
Давно подавленные глубоко внутри чувства проявляются с новой силой; отчего-то хочется отчаянно верить, что все происходящее — начало чего-то нового, большего и непременно взаимного.
Реальность бьет по башке сначала вваливающимся на кухню Игорем — а уже потом вкусом коньяка на чужом языке.
— У вас прикурить есть? — спрашивает Игорь, потом только обращает внимание на два прижавшихся друг к другу тела. — Извините, что прерываю ваш романтик, — с ударением на последний слог и смешком, — просто очень надо. Дубину без паспорта не продают, а мой в блоке валяется.
Кинуть бы в него пачкой и послать, но пока Олег в карман лезет, Сережа слезает с подоконника, прихватив с собой бутылку, раздраженно фыркает, проходя мимо Грома — и раньше не ладили, а последнее время так вообще, — и скрывается за дверью.
— Держи, — отзывается Олег, протягивая и сигареты, и зажигалку.
— Да я не знал, что вы тут… ну сам понимаешь, — оправдывается Игорь, запихнув сигарету в рот, от чего его речь звучит еще более странно, а потом прикуривает.
— Ничего тут не было, — парирует Олег.
— Не было — так не было, — с поднятыми руками. — Мы люди понятливые.
Сигареты и зажигалку из его руки Волков разве что не выдергивает.
— И не трепись направо и налево, — напоследок.
— Да кому вы нужны, я тебя умоляю, — со смехом, уже в спину уходящему.
И искать Сережу в толпе нет никакого желания.
Ровно как и смотреть в стеклянный от похмелья и непонимания, чего от него хотят, взгляд на следующий день.
