Я слышу голоса мёртвых

Восемнадцатое октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Два часа двадцать три минуты. Элизабет де Лярдевиль ненавидела вспоминать то, из какой она семьи. Однако семья с завидной регулярностью вспоминала о ней. Казалось бы, любой здравомыслящий маг счёл бы за великое счастье не то что родиться в такой семье как Лярдевиль, а вообще иметь хоть какую-то связь с ней. Всё таки это одна из самых богатых и влиятельных семей во всей Европе. Но многие за блеском золота не замечают неприглядной истины. Семья Лярдевиль — одна из самых многочисленных чистокровных семей. Всё благодаря главе семейства, графу Рему де Лярдевилю, который был старше чем сам двадцатый век. Старый волк, как он любил себя величать, за девяносто девять лет своей жизни был женат девять раз и стал отцом более тридцати детей. Старшему из них, кто был жив, было глубоко за шестьдесят, младшему, вернее младшей, ведь ею была сама Элизабет, было двадцать пять. А уж сколько у Рема было внуков, правнуков и праправнуков… считая, Элизабет сбилась на сотне. Ещё Старый волк при каждом удобном и особенно неудобном случае менял завещание, делая наследником то одного своего потомка, то другого. Потому атмосфера в семействе царила… ядовитая. Этому способствовали пресловутые богатство и влияние семьи. Богатые и влиятельные Лярдевили позволяли себе всякое. Сколько же извращенцев, психопатов и прочих безумцев встречала Элизабет в богатых залах замка, по которым сейчас шла… Впереди Элизабет шёл автоматон — ещё одна странная особенность семьи. Здесь не доверяли даже домовым эльфам, которые, казалось, и слово такого как «предательство» не знают. Но вот уже двести лет Лярдевили пользовались исключительно магическими механизмами. Автоматонов Элизабет тоже ненавидела. Тонкие, будто палки, руки, толстые, похожие на гигантские куриные яйца, туловища, колёса вместо ног, головы, похожие на человеческие черепа с пылающими углями глаз… её аж передёргивало при каждом взгляде на эти творения. — Сколько времени, железяка? — спросила Элизабет. Железяка развернула к ней верхнюю половину туловища. При этом голова и ноги никак не поменяли положение. На развернувшейся части туловища были часы. Они показывали около половины третьего ночи. Элизабет чуть ускорила шаг. — Дальше я сама помню. Уйди с глаз! До кабинета отца она дошла быстро, минут за пять. Крышей кабинету Старого волка служило огромное окно, открывающее вид на ночное небо. Свет луны падал на стол и стоящие на нём свечи и словно зажигал их. А те проецировали этот свет на другие свечи, парящие по комнате. Все эти дорожки света будто бы чертили в воздухе какой-то бессмысленный бесконечный лабиринт. Над камином справа от стола висел чёрный череп дракона — боевой трофей хозяина кабинета времён его бурной молодости. Череп самого Волка тоже походил на чей-то трофей — иссушённая кожа не скрывала выступающих костей. Он склонил свою голову над столом и что-то писал. Когда он услышал шаги Элизабет, он поднял впалые глаза. Его рот искривился в вечной гримасе отвращения между разлетающихся крыльев бороды — но это отвращение предназначалось не ей, а всему миру. — О! Тридцатая пожаловать изволила. Совсем старика не уважаешь! Года четыре в дом родной не приходила! — голос у Старого волка был такой, будто кто-то гвоздём по стеклу возил. — Чтобы ты соизволила прийти ко мне, мне что, нужно самому тебе письмо писать да сову отправлять?! Не много ли тебе чести?! Элизабет де Лярдевиль ненавидела своего отца. — Прошу прощения, отец, — она старалась лишний раз на него не смотреть, — зачем вы меня вызвали? — Даже здоровьем отца не поинтересуешься, а? Вот воспитал на свою голову! Что за молодёжь пошла! Только о себе думают! Ни до кого другого дела нет! Ладно уж, садись. Не заставляй меня задирать к тебе голову, у меня же шея болит! Элизабет села. И поморщилась. Стул был на редкость неудобный и ребристый. «Орудие пыток, не иначе». — Вот, даже сесть нормально не можешь! Что рожу скривила будто!.. Ай да, что с тебя взять! Сиди внимательно и слушай меня. Старик взял небольшую трубочку и закурил её. Воздух мгновенно наполнился тошнотворным запахом дешёвого табака. — …садись и слушай, - зачем-то повторил старик и побарабанил пальцами по столу. — Слышала про семейку Ромул? Элизабет на мгновения задумалась. — Ромулы… кажется… довольно древняя итальянская чистокровная семья. Меценаты… владельцы частной школы магии… занимаются в Международной конфедерации проблемами образования… — Да… — с явным садистским наслаждением перебил её отец. — Как много слов… и как мало смысла! Думаешь это сейчас важно? Ну да-да… школа же твоё любимое место, верно? Вот и решила что-то такое припомнить, а самое главное пропустила! Элизабет сжала кулаки и как можно незаметнее прокусила плоть за нижней губой. Боль и кровь на языке прочистила разум от… ненужных воспоминаний. — Прошу меня простить, отец, — она склонила голову в поклоне, стараясь не кривиться от неудобного стула. — Что я упустила? — Хе-хе, — скрипуче рассмеялся Рем, — всего-то самую важную мелочь. Ромулы руководят одним из крыльев Башни ласточек. И даже имеют там место в Совете старейшин! Вот такой вот пустячок ты забыла… да… забыла! Точно. Всё всегда сводилось к Башне ласточек. Отдел Международной конфедерации магов, что следит за соблюдением Статута о секретности. Чтобы маглы не использовали магов и чтобы маги не имели дел с маглами. Формально, Башня подчинялась Конфедерации… на деле же слишком многие решения принимались лишь самой Башней. Слишком много влиятельных членов Конфедерации подчинялись Совету старейшин Башни, которые подчинялись только Командующему Башни. Командующий… он никому не подчинялся. — Всегда вы всё забываете… — старик всё продолжал и продолжал скрипеть… — Хорошо, отец… я поняла вас. — Элизабет вклинялась в некое подобие паузы, — Так чем я могу служить вам? — Заткнииись! Отца не перебивай! Значит так. У нынешнего главы семьи Ромул, молокососа этакого, дочь есть. Вообще их две, но плевать. Тебе нужна только старшая, Веста. Девчонка, лет семнадцати, может шестнадцати. В общем соплячка ещё по хуже тебя. И дура эта на своего отца-идиота работала, а потом свалила незнамо куда. Идиот, конечно, идиот, но решил это перепоручить нам. Ибо мы, Лярдевили, испокон веков людишек ищем… — И мне нужно её найти? — Ну хоть догадываешься, и то хлеб. Искать её будешь в Америке. В Ильверморни. Там ты… — Нет. Старик опустил глаза от колец дыма, на которые он пялился не отрываясь всё это время пока говорил. — Чего ты там тявкнула, сучка? — Я. Не. Поеду. В. Ильверморни. Простите. — И почему это я должен прислушиваться к твоему мнению? — Вы не должны. Прошу послать кого-нибудь другого. Я туда поехать не могу. Прошу меня простить. Приму любое наказание на ваше усмотрение. Рем отложил трубку. Сложил костлявые руки домиком. — Я так смею полагать, что это из-за Лизы? — Да, отец. — Ясно… — Рем вздохнул, — сколько же проблем… Ладно… У тебя нет выбора! — Пошлите кого-нибудь другого. — Да не могу я никого послать! — неожиданно закричал старик. Элизабет даже подпрыгнула на месте. — Все вокруг либо дети, либо заняты, либо дегенераты! Из всех оставшихся ты самая толковая. И это многое говорит о моих потомках… — вздохнул Рем, — …такая дура как ты и лучшая из всех оставшихся… куда же катится наша семья… В Ильверморни ты поедешь как миленькая. Или я приму Лизу обратно в семью, и она нам на радостях сама всё расскажет. Не хочется, конечно, но ради дела… Элизабет сжала кулаки. Ногти впились в плоть до крови. Ладони отозвались на это невыносимой болью. Но это было не так больно, как… — Помни, Бет. Я всегда буду тебя любить! А ты будешь любить меня! Всегда-всегда! …Как когда голову резало тень воспоминания этого голоса… голоса из прошлого. Она даже представить боялась, что будет с ней, если услышит его в живую… в настоящем… но услышать его в том месте, которое она ещё могла назвать домом… Удары сердца выталкивали кровь из ран, забивая её под ногти, заставляя её виться вниз по пальцам. Плоть тупо гудела болью, загоняя разбуженного призрака опять в глубины памяти. Элизабет кивнула. — Вот и славно. Подслащу тебе костерост. Для допроса можешь прибегнуть к любому методу. Я тебя подстрахую. Поняла? — Д… да, отец. — Тогда марш-марш. Не мешай работать. Элизабет быстро встала, с её рук на ковёр упали несколько капель крови, и почти бегом покинула кабинет. — Бренн, — тихо выругался Рем, — она мне весь ковёр кровью испачкала. Эванеско!

***

Восемнадцатое октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Десять часов сорок три минуты. Элизабет де Лярдевиль ненавидела Соединённые Штаты Америки. Пятичасовая дорога из Бостона подходила к концу. Показалась гора Грейлок. А ещё спустя три часа Жан, водитель Элизабет, руководствуясь картой, тихими ругательствами, своим чутьём и парой заклинаний, умудрился найти путь, свернул на грунтовку и затормозил перед хлипким деревянным шлагбаумом. — Извините, сэр, мисс, дальше нельзя. Дорогу размыло, — подошел к машине добродушный чернокожий полисмен, на куртке которого красовалась серебряная шестиконечная звезда шерифа. — А что вы зимой говорите? — весело поинтересовался у него Жан, показывая свою палочку. — Обычно, что заносы, — усмехнулся полисмен, — чуть реже — гололёд. А так, я каждое утро придумываю. У вас есть приглашение? — Вот, — несколько резче, чем хотелось бы, ответила Элизабет и протянула охраннику маленькую карточку со светящимся значком в углу, которую ей выдали в МАКУСА, — моя фамилия де Лярдевиль… — следующие слова дались ей очень тяжело, — директор… она ждет нас. Полицейский вынул из рукава что-то маленькое, что превратилось в длинный свиток пергамента. — Ага, — кивнул он, пробежавшись глазами по строчкам, — есть распоряжения. Вот, повесьте на зеркало, чтобы проехать дальше. Гостевая парковка справа сразу за поворотом. Добро пожаловать в Ильверморни. Он протянул им небольшой деревянный амулет с лицом индейца на одной стороне и гордиевым узлом на другой. Жан взял амулет в руку, сморгнул неожиданно выступившую слезу и обнаружил, что никакого шлагбаума перед ними уже нет. Дорога упиралась в изящные железные ворота, справа и слева от которых уходила вдаль каменная стена, за которой виднелись симпатичные корпуса в неоготическом стиле. Довершала картину вереница чёрно-жёлтых автобусов, выезжающая из ворот. Покидая территорию школы они резко разгонялись, взлетали и растворялись в воздухе. От автомобильной стоянки расходился целый веер усыпанных розовым гравием дорожек, по котором сновали ученики. Каждая из них была снабжена аккуратным указателем: «Кинозал», «Библиотека», «Столовая», «Трансфигураторная», «Зельеварня», «Кафедра полумёртвых языков», «Дом-кабинет директора»… — Хм… вот значит где он, девятый круг… — пробормотала Элизабет. — Жан. Жди здесь. Не отлучайся. Думаю этот разговор будет недолгим. — Да, госпожа.

***

Элизабет де Лярдевиль ненавидела такие… помещения. Приемная «дома-кабинета» напоминала пустыню. Элизабет была тут совершенно одна, если не считать не менее одинокой кадки с цветами и секретаря, которая увлечённо читала книжку в зелёной обложке с движущимся портретом самодовольного блондина. Название, «Встречи с вампирами», не внушало доверия. — Можете напомнить мне, чем директор сейчас занята? Элизабет ждала уже полчаса. И с каждой минутой она нервничала всё больше. «Надо было отпустить Жана…» — Воспитательная беседа с ученицей третьего курса Элизабет Берри, — оторвалась от чтения секретарь и помедлив спросила, — а… простите, вы… директора Лизы?.. — Она моя дальняя родственница. — А она говорила, что вы её сестра?.. Секретарь запнулась и втянув голову в плечи — взгляд Элизабет пылал так, будто бы вот-вот оставит от девушки и её книжки одни угли. Секретарь с болезненным энтузиазмом уставилась в книгу. Элизабет решительно встала и подошла к ростовому зеркалу, висевшему рядом с дверью из дома. Элизабет де Лярдевиль ненавидела свою внешность. Она всячески пыталась закрыться от образа самой себя вот уже двенадцать лет. Внешность, конечно, не соответствовала представителю самого знатного, богатого и влиятельного рода Франции… но благодаря ЕЙ можно и не соответствовать образу. Хуже уже быть не может. Она смотрела на себя. По капле наполняясь ненавистью… она верила, что это ей понадобится. Для приличия поправив причёску и тёмные очки и в очередной раз шёпотом обрушив проклятья на своё такое детское лицо, Элизабет вернулась на стул. Ждать. Прошло ещё пять минут. Дверь в кабинет, наконец, открылась. Вышла девочка лет четырнадцати в местной школьной форме: клетчатой юбке, голубом жакетом на белой блузке и клюквенном галстуком. Жакет украшала золотая брошь в виде Гордиева узла. Девочка красивая, миниатюрная, но уже почти сформировавшаяся… «Что-то не так…» Присмотревшись к ней, Элизабет поняла, что эта девчонка очень напоминала её саму пять лет назад и… «Нет…» Только сейчас она заметила, что на щеках девочки горит румянец, а волосы прилипли к потному лбу… «Нет, это не пот, а…» Рубашка была застёгнута криво, галстук сбился. Девочка шла к выходу, и походка её была какой-то шаткой. Глаза остекленело смотрели на мир, губы вязко растекались в лёгкой улыбке — полубезумной, полуизмученной. «Орлеанская дева!» Элизабет бросила быстрый взгляд на секретаря. Её взгляд тоже был стеклянный. «Бренн…» Неприметный ящик на столе зазвенел в ту же секунду, как Берри покинула комнату. Секретарь подняла какую-то трубку, поднесла её к уху, пару раз кивнула и положила её назад. — Директор Лиза ждёт вас. Элизабет порывисто встала и дёргаными шагами подошла к дверь. Замерла. Вдох. Нет смысла откладывать эту встречу. Она же ожидала чего-то подобного от этой… этой… Элизабет повернула ручку и вошла в кабинет. Секунду Элизабет стояла на пороге привыкая к неяркому освещению. Хотя в этом не было никакого смысла. ОНА отличалась постоянством вкуса, так что можно просто угадать обустройство кабинета по силуэтам. Одна из стен полностью скрылась за большим книжным шкафом, заваленным папками с документами, среди которых, впрочем, можно было найти и художественную литературу. Но в основном там были алхимия и философия. — Бет, тебе ещё рано такое читать. Это же «Так говорил Заратустра». Да и когда вырастишь тоже. Ницше плохо пишет. Вот. Возьми лучше Жюля Верна. История о детях Гранта просто чудесна! А в Паганеля ты просто влюбишься! Рядом стояли два столика. Один полностью занимали грампластинки, другой, собственно, сам граммофон. — Бет! Мне доставили новые пластинки! Пойдём послушаем вместе! Рядом со шкафом висело узкое зеркало. — Не вертись, Бет. Я пытаюсь сделать тебе причёску. И так, конечно, самая красивая, но так будет ещё лучше! Напротив книг было множество алхимических приборов и дверь, скорее всего, в полноценную лабораторию. — Бет, постарайся ничего не трогать… тогда я сварю тебе одно чудесное зелье. Тогда ты сможешь подшутить над кузеном Юлиусом! Центр помещения занимал широкий письменный стол. Его украшали пишущая машинка, а так же ровные и аккуратные стопки бумаг. Позади стола располагалось широкое, полузанавешенное окно. Элизабет де Лярдевиль ненавидела такое пустое постоянство. Оно было слишком мёртвым… На его фоне можно было разглядеть один лишь силуэт, но беспощадная память подсказывала ненавистные черты. Элизабет успела на неё насмотреться в своё время. И она была уверенна, что эта тварь не успела изменится. Тварь была красива. Среднего роста, с великолепной фигурой, будто выточенная шахматная королева. Широкая сверху и снизу, тонкая в центре… до полного сходства не хватало только зубчиков короны на голове. Королева явно играла за белых, если судить по гладкой белой коже, будто бы сделанной из слоновой кости. Гладкость лишь подчёркивалась очаровательной родинкой в углу рта. Белокурые волосы, заплетёнными в длинную косу, но две пряди всегда свободно обрамляли её величественное, аристократично красивое лицо… Лицо, что всегда одинаково, как у куклы. Непринуждённое выражение с лёгкой улыбкой, за которой угадывается ровные бело-жемчужные зубы, что казались вот-вот блеснули перламутром. А чуть прищуренные большие синие глаза, легко спутать с сапфирами. Как и положено кукле, живущей в одном-единственном домике, одета она вечно в одно и тоже. С детства она заставляла портных шить ей одно и тоже, одно и тоже. Вечные брюки, чёрные туфли на крошечном каблучке, обожаемые ей чулки, обязательно чёрные, изящное пальто, наверняка висевшее сейчас на спинке кресла, неизменная белоснежная рубашка и синий галстук. Элизабет де Лярдевиль ненавидела кукол. Спустя пару мгновений Элизабет привыкла к освещению. Теперь она могла убедиться в неизменности этой бренновой куклы. Лиза Лярдевиль полулежала на своём огромном столе. Да, ни капли она не поменялась. Но… Если какие-то сомнения и могли возникнуть в голове самого наивного из людей при внешнем виде той Элизабет Берри, то сейчас все сомнения точно отпали. Директор Ильверморти, абсолютно не стесняясь своей гостьи и как бы её не замечая, была абсолютно голой, если не считать чулок и галстука, с широко раздвинутыми ногами. Лиза изящно потянулась, с чуть мечтательной улыбкой облизнула свои пальцы. Затем плавно изогнулась, дотягиваясь через весь стол к аккуратно сложенной алебастрово-белой рубашке. Не спеша набросила её и принялась застёгивать. Пуговицу… за пуговицей… Текуче она встала со стола, повернулась к Элизабет спиной и будто балерина нагнулась, подобрав с пола брюки. И опять же не спеша, красуясь, выгнув спину, натянула брюки. Только после этого она плавуче, танцующими движениями обогнула стол, села в кресло и сложила пальцы домиком. — Рада вновь тебя видеть, моя дорогая, маленькая и любимая сестра. — Иди Бренну в задницу. Если бы не отец, меня бы здесь не было. Ты мне давно уже не сестра. — Кровь — самая крепкая связь, которая связывает людей, сестра. Так что мы ещё сёстры. И это ничего не изменит. Так что там отец? Здоров ещё? Элизабет пододвинула к столу кресло. Села. Скрестила руки на груди. — Разочарую. Здоров. Вновь женился. Ждёт близнецов. — Какая это уже жена? Десятая? Пятнадцатая? А детей? Явно больше сотни. Не важно. Зачем ты здесь? Неужели соскучилась? Вновь хочешь оказаться в моих любящих сестринских объятьях? Элизабет вспомнила последние такие… К горлу подступило что-то металлически-кровяное и желчное. Её начало мелко трясти. — А объятий твоих учениц тебе не достаточно? — Среди них слишком мало Элизабет. И ещё меньше похожих на тебя. Всего десять из пары сотен учеников. Ты не представляешь, сколько труда мне стоило их найти. Но всё не то. Как я и говорила, кровь — самые прочные узы. И это работает в обе стороны, сестра… Элизабет её перебила. Ещё немного и её взгляд будет точно таким же как и той бедной девочки… «…И той… другой… совсем другой девочки…» — Отец велел найти Весту Ромул. Ровная, будто нарисованная каким-то невыносимо заносчивым кукольником-гением, бровь приподнялась. — Что за Весты? Я слишком много знала девушек за свою жизнь. И ты одна из них, сестра. — Веста Ромул, младшая дочь Августа Ромула, старейшины Башни ласточек. И запомни уже, наконец, мерзкая тварь. Я не твоя сестра. Тебя изгнали. — У него много детей. И дочерей. Думаешь, я всех помню? — словно не замечая оскорбления спросила Лиза. — У отца есть сведения, что вы встречались пару месяцев назад. Она даже жила у тебя. А потом вы были вместе на Рождественском балу у Президента МАКУСА. — Ты представить себе не можешь, сколько здесь жило девушек… Может здесь и Весты были… а уж со сколькими я была на балу в ту ночь… — она поднялась с кресла и начала обходить громадный стол, а кончики её пальцев слегка-слегка постукивали по гладкой поверхности, — представляешь, на ежегодный банкет у президента выводят в свет детей аристократии, в том числе, тех, кто учится на дому или же в других школах. Там было столько очаровательных юных дев… одна была очень похожа на тебя… такая же весёлая, милая, беззаботная, очаровательно-скромная… — она остановилась рядом с креслом Элизабет, чуть прикусила пухлую губу, от чего она стало будто бы ещё более невыносимо идеальной, и мечтательно закатила глаза, — у меня даже маска треснула, и я потекла… Я вспомнила наши романтические ужины при свечах… наши ночи вдвоём… какой скандал мог случится… Элизабет трясло. «Эта… тварь… она… издевается… она…» — Да тебя всю трясёт, сестра. Неужели ты меня ревнуешь? Не волнуйся. Ты всегда останешься в моём сердце. И ты будешь единственной, кого я люблю. Именно поэтому скандала и не случилось… — Заткни-ись… — прошептала Элизабет, уставившись на свои колени. Лиза перекинула ногу через её ноги и села Элизабет на колени. Лицом к лицу. Элизабет окутал запах… животно-кисловатый, сладкий, горячий, потный и такой знакомый… Лиза перехватила её руки и завела их ей за спину. Сняла с Элизабет очки, швырнув их в угол комнаты и взяла её голову руками. И внимательно посмотрела в её огромные, синие, оленьи глаза. — Я тебя люблю, — прошептала Лиза, — и ты меня любишь, да ведь? Скажи это. Голос был тих, срываясь на хрип и шёпот. Как ледяной мёд он вязко проходился по коже, вызывая мурашки, коловшие всё тело. Но какой же он был сладкий… Она провела большим пальцем по губам Элизабет. Они чуть-чуть приоткрылись и подались одновременно и вперёд и назад, что сделало лицо Элизабет невероятно глупым… — Скажи. Что. Любишь. Меня. Элизабет тонула в этих синих глазах. Захлёбывалась собственной ничтожностью. Ведь она никогда не станет достойна её… никогда не заслужит её любовь… Вдох… Запах… такой знакомый… такой люб… Язык сестры чуть увлажнил губы Элизабет, расталкивая их в стороны, грубо и нежно, властно и осторожно… будто… будто… имея на это все права… ведь… — Давай же. Лиза прижалось к сестре всем телом так, что казалось дальше некуда… но хотелось ещё дальше… Элизабет чувствовала его жар и влажность, мягкость и твёрдость… тяжесть и лёгкость… то… то… то… что очень давно… давно… Давно… слишком давно… «Сес…» Всё стало каким-то розово-синим. Всё было розовым, таким тёплым и воздушным… а синие сапфиры сияли точно звёзды… но не холодным светом из глубин мрака! Она могла рассмотреть в них даже саму себя… себя… себя… «Я». Маленький, но очень твёрдый кулак рассёк кольцом бровь Лизы. Та свалилась с колен, приложившись спиной о стол. Кровь залила ей глаз и стекала по лицу. — Тварь! Мерзкая вейла! Лиза не успела встать. Тяжёлый ботинок впечатал её голову в заднюю крышку стола — Элизабет была быстрее. Мерзко-триумфально хлюпнул нос. На секунду Элизабет замерла, переводя дыхание. Больше не было розового. Только привычно-скучный красный. Лиза медленно сползла по крышке вниз, оставляя за собой след из крови. Она ещё улыбалась. Всё так же. Слегка добродушно-вежливо. Она вообще не меняла лицо за всё время. Всё стало чёрным с красными контурами. Удар шёл за ударом, приходясь в грудь, стол, ногу, пол, голову, лицо, лицо, стол, живот, руку, руку, кисть, грудь, лицо, затылок, пол, стол, спина, спина, голова, лицо, лицо, лицо, лицо, лицо! Снова и снова и снова и снова и снова! Кажется Элизабет что-то говорила… визжала… крича… шипела… рыдала… скулила… — Тварь-тварь-тварь!!! «Любовь»?! Не смей говорить! Я! На цепи!!! Как собаку! Кормила! С пола! «Ночи»?! Ты насиловала! Я лизала твои ноги!!! И я любила!!! А когда!.. тебя изгнали! Я чуть себя не убила!!! А это!.. Ты внушила! Вейлова тварь!!! Элизабет де Лярдевиль ненавидела… вспоминать семью… Штаты… её… себя… отца… мать… себя… друзей… свечи… кукл… животных… себя… тёмные помещения… огонь… себя… цепи… вейл… пустые помещения… себя… себя… себя! Себя! СЕБЯ! — Хе-хе… Ещё… Элизабет отступила на шаг назад. Вся в набухающих синяках и брызгах собственной крови, Лиза смеялась. Она впервые изменилась… «маска треснула», да? Она потянулась к её ноге, а когда Элизабет наступила и надавила на неё каблуком, то протяжно застонала. — Какая же ты… мерзкая, — Элизабет выудила из памяти то, что так хотела сказать, — Ладно. Мне всё равно. Слова показались ей такими… ненужно-жалкими… будто бы… они были нужны, но никто бы никогда их не сказал. Но сказала она, и от этого она чувствовала будто бы сам мир осуждающе посмотрел на неё. Элизабет де Лярдевиль ведь мечтала об этом? Чтоб ОНА валялась у её ног, сотрясаясь от боли? Униженная, жалкая, ненужная, разочарованная? «Да? Правда ведь?» — Где Веста? — Причём здесь она? Разве тебе плохо со мной? Элизабет вытащила палочку. Она боялась ЕЁ? Ненавидела? Презирала? Жаждала мести? Об этом она думала, когда пыталась уснуть в свете заклинаний? Когда пряталась от грозы, сколько бы лет не прошло? «Кто она для меня?» — Пары ударов тебе явно мало. Круцио. Она делала то о чём говорила отцу под его одобрительные усмешки. То что кричала пока громила комнату и жгла вещи… любимые вещи. Напоминающие о каждом счастливом дне рождения, о каждом Рождестве, о каждом празднике, сколь незначительном он не был… о каждой счастливой минуте… и все они напоминали о НЕЙ. Но… она хотела это сделать? «Даже ОНА не будет наслаждаться этим… да?» Лиза выгнулась дугой, завывая от боли. — Ещё? — она едва могла говорить, из-за пересохшего горла. — Ещёёёё!!! — застонала ОНА с блаженным выражением лица. ОНА… нет, кто она?.. Человек? Тень его? Что? А что она, Элизабет, чувствует к неё? Она… любит её? «Нет!.. не её. Но она была и другой…» Ненавидит? «Я не знаю… она ведь… была другой…» — Тогда скажи, где Веста… — это было то, что ещё оставалось в голове, выцарапанное гвоздём голоса по стеклу памяти. То, что она могла сказать… не захлебнувшись… — Я не знаю… — Бет! Лиза всегда будет тебя любить. Ты всегда можешь на меня положиться! — Круцио… — Ну же… тише-тише. Вот видишь? Ничего уже не болит. Если тебе больно, приходи ко мне. А заберу всю боль. Я же твоя сестра, Бет! — Круцио. — Что? Что случилось, Бет? Гроза? Аа… маленькая Бет боится грозы. Иди сюда, под одеяло, замёрзнешь. Лежи и ничего не бойся. Я с тобой! — Круцио! — Бет… я никогда не причиню тебе боль! Помни это! — Круцио!!! — Элизабет… Лиза была изгнана из семьи. Ты никогда больше её не увидишь. Прости… целители не смогли полностью залечить твои шрамы. Эта тварь использовала какие-то зачарованные свечи… — КРУЦИО!!! «ПОЧЕМУ ТЫ СДЕЛАЛА ЭТО?!» «Почему?! За что?..» — КРУЦИО!!! «Было ли хоть что-то, что ты делала до… было ли это настоящим? Или единственный раз когда ты мне не врала… было ЭТО? Что я могу о тебе помнить?»

***

Лиза лежала на полу своего кабинета. Как лучшее на свете вино, она смаковала во рту собственную кровь. По всему её телу распространялась приятная боль от набухающих синяков. Сломанное ребро нежно царапало лёгкое при каждом вдохе. Другое ребро, треснувшее, скрипело при каждом выдохе. Кровь из рассечённого лба заливала глаза, ласково согревая лицо. Кровь из сломанного носа стекала в рот смешиваясь с другой кровью. Каждый нерв, от головы до ног, адски горел, резал и колол её ножами последствий Круциатусов, плавясь в несуществующих ранах, заполняя и обжигая тело раскалённым металлом. Приятной истомой боль распространялось по телу. «И всё это сделала любимая, обожаемая, Б… нет… Бе… нет, стоп… сестра!» Это придавала боли особое, пьянящее наслаждение. Как же в эти минуты, лёжа на полу, она её любила!!! Лиза с трудом выудила из кармана палочку. Чудом она уцелела. Заклинанием притянула телефон. Он услужливо скинул с себя трубку и пододвинул к её руке круглый диск с цифрами. Лиза повернула нужные цифры. — Алло? — Джек, это Лиза. — Здравствуй, Лиза. Лярдевили? — Да, всё как ты и предвидел. Я сказала им, где Веста. Молчание. — Джек? — Это несколько быстрее чем я рассчитывал. Но, в сущности, это ни на что не влияет. Благодарю за содействие, Лиза. — Джек. Наш уговор в силе? — Конечно. От случайности никто не застрахован, но я сделаю всё, что от меня зависит. — Хорошо. До свидания. — До свидания. Лиза отбросила в сторону телефон. Всё хорошо. Они будут счастливы. В новом мире. На Искусственных Небесах. Джек Голт держит своё слово. Где-то на потолке вспыхнули и тут же потухли два зелёных огонька. Они были похожи на на кошачьи глаза. С такими же вертикальным зрачками. Чей-то мелодичный, словно колокольчик, смех наполнил всё вокруг, будто бы смеялся сам воздух. — Ты всё правильно делаешь! — Пра… вда?.. — Конечно! Именно такова любовь! Всё ради любви!