Ложь.

Алекс с горечью отмечает, что самые лучшие и такие желанные отношения во всей её короткой жизни начались и закончились всего тремя словами. Она разочарованно хмыкает, раздумывая о том, как же сильно обычные фразы могут изменить чью-то жизнь в корне. Хотя чего вообще та ожидала? Прекрасных типичных отношений, замечательной и роскошной свадьбы, счастливой семейной жизни и смерти в один день? Ага, блять, конечно. Три тысячи раз, Джонс. *** Алекс с Райяном расстаются с дежурной фразой «давай останемся друзьями». И они действительно общаются, остаются в тёплых платонических взаимоотношениях. У них всё хорошо. Просто великолепно. Лучше быть не может. Каждый медленно ломается изнутри. И молчит. В первое время оба сторонятся друг друга, упорно избегая пересечений взглядов, случайных прикосновений, даже стараются меньше пересекаться в целом, приходя на роботу в разное время, узнавая детали каких-то проектов от других членов команды. Но только не друг от друга. Боже упаси, нет. *** В конечном итоге, Алекс даже вернуласт в квартиру тёти, где ей было уютно и относительно спокойно рядом с родным и по-настоящему любящим её человеком. Собрала все вещи, связанные с некогда любимым -миллиардером-мудаком-в-кубе, раздала все подарки, продала на аукционе редкие пластинки групы The Beatles, выручила приличную сумму. Убрал все совместные фотографии в ящик и на чердак. И лишь одну вещь она оставил лежать под подушкой. Фотографию с их первого свидания, чтобы хоть как-то справляться с разбирающей изнутри болью. Но это, конечно же, не помогало. Представляете, она даже завёл собаку. Райяна этот факт позабавил. Осознание, что его заменили милым пёсиком с короткими лапками, кольнуло под сердце ржавым ножичком. Вместе с осознанием в его груди поселились обида и необъяснимая злость к животинке, которая все время терлась около неё. «—Ты серьезно ревнуешь её к какой-то собаке?» — как-то вскользь спрашивает Адель, замечая, как Райян уже который час злобно сверлит взглядом фотографию Алекс с поводком в руке из её инстаграмма, и он понимает, что пиздец. *** Алекс не рыдает по ночам в подушку. Ладно, старается этого не делать. Хорошо, очень сильно старается. И все равно проебывается. По всем фронтам. Она закрывает глаза, прижимая одной рукой к груди фотографию в деревянной рамке и поглаживая мягкий комок шерсти под боком другой, и тяжело дышит, иногда закусывая губу, чтобы подавить предательские всхлипы, ведь она взрослая девочк, а взрослые девочки не плачут по мужчинам среди ночи, хлюпая носом и промакивая глаза ситцевым носовым платочком, как тринадцатилетние девчонки из мелодрам или дешевых романов. Если честно, Джонс все равно до конца не понимает, почему они распались, словно СССР в девяносто первом. У каждого, вообще-то, были свои причины (читай: отмазки). Для Райяна это было что-то вроде: «У меня слишком сложный характер, Алекс. Я сделаю только хуже, Алекс. Я тебе не нужен, Алекс. Я такой хороший пиздабол, Алекс.». Алекс даже стало смешно, потому что ну кто так вообще делает? Ей, конечно, тоже пришлось прикрыться курсами по дизайну, чтобы не выдумывать какие-то другие странные причины, чтобы не заставлять Райяна встречаться с ней из жалости. Это было бы окончательным и полным унижением. А девушке и без этого было тяжко. *** Райян напивался. В хлам, вдрызг, в ноль. Засиживался за компьютером до позднего времени, разбивая стаканы и вылакивая по несколько бутылок виски за один только вечер. Бесчисленное количество раз тянулся за телефоном, чтобы набрать знакомый номер и сказать: « Как ты там? С кем ты там? Напиши хоть что-нибудь, Алекс. Кто теперь сидит с тобой почаще дома? Как там твоя чертова псина?». Но рука всегда замирала на полпути, безвольно повиснув над мобильником, а в голове звучал собственный хриплый и ядовитый голос, отчитывающий, причитающий: «Ты ей уже все сказал, мудак ты высокомерный, успокойся, наконец». Внутри него шла борьба двух нечто: один без конца твердил, что тот все сделал правильно, что иначе он бы разрушил не только свою жизнь, но и её жизнь, а этого он ни за что бы себе не простил; а другой вечно говорил с презрением и уничтожающей ненавистью, что тот своё счастье, откровенно говоря, просрал. Как ни странно, из кухни распустившего сопли Райяна выволакивала Адель, спустившаяся сделать глоток воды посреди ночи. Она дотаскивала его до кровати, выкидывала пустые бутылки, убирала фотографии Алекс, чистила историю браузера, чтобы Райян наутро не хватался за голову, и тяжело вздыхала, жалея этих двух идиотов, которые разрушили друг другу абсолютно всё, следуя слепым принципам. Адель грустно улыбалась, но ни слова не говорила. Она права лезть не имела. *** Каждую ночь у Джонс — истерика. Или паническая атака. Каждую ночь у Ноа — новая девица. Или бутылка дорогого пойла. «Каждый топит боль по-разному», — отстранённо жмёт плечами Райян. «А она топит вас одинаково», — так же отстранённо фыркает Адель. *** Какое-то время спустя, они даже начали разговаривать. Обменивались сухими и приевшимися фразами, которые требовали однозначного ответа. На вопрос: «Как дела?», следовал дежурный ответ: «Хорошо». Да уж, врали они особенно хорошо. Никто и словом не промолвился о том, как по ночам крик раздирает глотку, как боль въелась под кожу и медленно разъедает ее, стараясь вылезти наружу, вылиться вон сплошным фонтаном слез вперемешку с кровью. Отчаянно хотелось рухнуть на колени или закрыть лицо руками и завопить так громко, что у всех бы заложило уши. Но они стояли. И улыбались. Как последние идиоты. *** Алекс смотрела на него, крепче сжимая в карманах лёгкую ткань косухи, растягивая пухлые губы в полуулыбке-полуусмешке, прокручивая в голове одно и то же: «Люблю тебя, люблю, люблю, люблю». Изнутри её распирал напряжный смех, Джонс всем телом чувствовала подступающую к горлу истерику, потому что просто по-человечески не понимала, как можно дружить с тем, кто из головы, блять, не вылезает. *** Ноа смотрел на неё и чаще дышал, стараясь спрятать выступающее в глазах огорчение, разочарование, аккуратно замаскировать всю боль под напускными деловитостью и равнодушием. И получалось у него это просто из рук вон плохо, как думал он, и чертовски хорошо, как думала верящая в этот цирк Алекс. А в голове крутилось: «Прости меня, прости, прости, прости». В ответ ему вторил другой голос разума: « Да иди ты в жопу со своими извинениями». И каждый диалог, построенный на общем вранье, больше похожий на бесчувственную беседу двух картонных манекенов, был абсолютно идентичен прошлому. — Как ты? — вместо нужного «Люблю» —Хорошо, а ты? — вместо «ничего не изменилось с тех пор, как ты ушёл, все так же больно», чуть не слетевшего с её губ. — Просто замечательно. — Я рада.

Ложь.