Последняя воля павших небес

***

1900 год

Реальность разительно отличалась от той странной сказки, в которой моё бедное сознание барахталось долгие годы по милости Отто. То, что открылось моим глазам, было городом, но далеко не тем классическим поселением, которое всплывает в памяти при этом слове. Под землёй скрывалась целая раскидистая сеть тёмных, безликих коридоров. Это был настоящий муравейник из стерильных лабораторий, гудящих аппаратных и длинных переходов, пропитанных въевшимся запахом озона и машинного масла. Сверху же раскинулся город совершенно иного, пугающего толка, каких я ещё нигде не видел. Во многом он напоминал колоссальный завод или исполинское промышленное предприятие: массивные цеха, широкие площади, вымощенные серым камнем, и добротные кирпичные жилые здания с неожиданно богатой, почти избыточной отделкой фасадов. Но главным элементом этого индустриального пейзажа была исполинская труба генератора, пронзающая небо. Она была почти точной копией той, что я когда-то видел в эвакуационной колонии на краю замерзающего мира. Однако этот гигантский механизм молчал. Он был тих, мёртв и холоден. Но, несмотря на выключенный генератор, вокруг было тепло. Под ногами не было никакого снега, а, напротив, из оттаявшей земли упрямо пробивалась трава, а вдоль вымощенных аллей стояли вполне живые хвойные деревья. Причина этого уникального микроклимата обнаружилась быстро – город накрывал исполинский электрический купол. Его невидимая поверхность слабо искрилась бледно-голубыми разрядами, особенно ярко подсвечиваясь там, где снаружи в барьер с яростью бились потоки снега и столь знакомого ледяного ветра. Великий Мороз всё так же существовал, он рыскал за пределами купола, явно не собираясь отступать, но сюда проникнуть не мог. Тем не менее, в этом тёплом и защищенном месте не осталось никого живого. Кроме меня. Повсюду лежало множество тел, несколько сотен уж точно. Присмотревшись к их позам, осмотрев их тела и бросая взгляд на гудящий свод небес, я осознал жуткую правду: в какой-то момент их всех убило колоссальным разрядом электричества. Смерть наступила в одну секунду, словно ударом молнии, застав людей прямо за их повседневной работой, разговорами или на ходу. Тела застыли там, где их настиг удар. И только я, лежащий в той самой ванной с трубками в теле, каким-то чудом остался жив. Как остался жить и сам город, который продолжал слепо функционировать, словно часы, забывшие о гибели своего мастера. Что именно здесь произошло я, очевидно, уже никогда не узнаю. Но, как бы цинично это ни звучало, случившееся сыграло только мне на руку. После стольких лет истощения я был слаб, критически истощён – превращён в едва передвигающуюся тень самого себя. Однако вокруг лежал пустой, но абсолютно безопасный город, чьи склады и автоматические системы явно рассчитывались на обеспечение тысяч людей всем необходимым на долгий срок. Более того, среди этих индустриальных пейзажей находились объекты, напрямую связанные с Отто, но без всякой охраны. Это была та самая драгоценная фора, глоток воздуха, без которого сделать ничего было нельзя. И я намеревался использовать её по полной.

***

1901 год

Несмотря на дар исцеления, потребовался почти год изнурительной борьбы с собственным телом, чтобы просто вернуть себе подобие человеческого облика. Восстановление состояло из примитивных, но жизненно важных вещей: физических тренировок, поглощения неимоверного количества еды из складов и крайне долгого сна. Касательно последнего, я никогда прежде не испытывал ничего подобного. Случалось такое, что, закрыв глаза на пару часиков, я проваливался в тяжёлое, густое забытье, а открыв их, с ужасом осознавал, что прошла целая неделя, а то и больше. По ощущениям это была лишь одна короткая ночь, а по факту – нет, но именно этот аномальный, почти летаргический сон штопал мой измученный организм, даруя свежие силы. Впрочем, когда я не спал и не тренировался, я методично исследовал свою новую клетку, но уже в реальном мире. Я заходил в каждое здание, в каждую лабораторию и жилую комнату. Я тщательно осматривал карманы и сумки мертвецов, прежде чем предать их тела земле – эту мрачную обязанность я взял на себя почти сразу, чтобы не сойти с ума в городе трупов. И эти поиски принесли свои плоды. Во-первых, из уцелевших документов я выяснил, что этот мёртвый город носит имя «Теслаград». Это было одно из десятков, а может, и сотен особых поселений, возведенных после того, как мир начал поглощать Великий Мороз. Но Теслаград разительно отличался от той откровенно убогой эвакуационной колонии, где мне «посчастливилось» побывать в недалёком прошлом. Этот город строили не для простых беженцев. Это был…. Можно сказать, своего рода «Ковчег» для величайших умов человечества и их семей. Здесь, под электрическим куполом, не прекращались всякие научные изыскания: проводились сложные опыты, рассчитывались дерзкие теории, но главной целью, разумеется, оставалась борьба с нарастающим холодом во всём мире. Большинство найденных мною чертежей и записей были посвящены именно этому. Проблема заключалась лишь в одном: вся документация велась исключительно на английском языке, с которым я отродясь не был в ладах. Однако в какой-то момент я обнаружил, что не просто могу разобрать эти тексты, но и глубоко их понимаю. Как такое возможно? Это отдельная и весьма интересная история. Если на поверхности располагался высокотехнологичный, но вполне понятный город, зацикленный на науке и выживании, то под землёй творилось нечто совершенно иное. Глубоко внизу скрывался секретный объект организации «Шиксал» – того самого ордена, о котором так вдохновенно вещал Отто в иллюзорном Ковчеге. И здесь искали спасение вовсе не от Мороза. Подземелье напоминало какую-то… невероятно современную, пугающе дорогую и стерильную больницу, напичканную оборудованием, назначение которого ускользало от моего разума. Выбравшись из той самой комнаты в первый день, я ещё долго обходил эти нижние уровни стороной, чувствуя настоящий страх. А потому я ждал, пока ко мне не вернутся силы. Осторожные вылазки вниз начались лишь после того, как в одном из жилых домов на поверхности я нашел тяжёлый, холодящий ладонь револьвер с запасом патронов. С ощущением смертоносной тяжести в руке бродить по коридорам подземелья было всяко спокойнее. И я шаг за шагом изучал их. Сначала прочесывал коридоры, затем аккуратно вскрывал комнаты. Пытался уловить суть странных агрегатов, казавшихся мне смутно знакомыми, а затем, осознав свою беспомощность при попытках разобраться в них, принялся просто вытаскивать высохшие тела на поверхность. Оставлять их лежать там было не по-людски, да и гулять по коридорам без мертвецов, застывших на каждом углу, было куда приятнее. И как раз в ходе этих мрачных уборок я так же наткнулся на блок помещений с такими же ваннами-саркофагами, в какой очнулся сам. Все пустовали, но в одной из них лежал человек. Он был точно так же опутан десятками чёрных трубок и кабелей, врезанных прямо в плоть. Его волосы были длинными и абсолютно белыми – выцветшими, как и мои после всего пережитого ужаса. Но, в отличие от меня, он был давно и безвозвратно мёртв. Что именно здесь делали с нами, оставалось загадкой, но стало кристально ясно: я был далеко не единственным уникальным подопытным у Отто. До меня через этот конвейер прошли многие. Сначала я не придал этому трупу особого внимания и вернулся лишь спустя несколько дней, чтобы отсоединить бедолагу и тоже похоронить. Но стоило мне лишь дотронуться до его ледяной, высохшей кожи, как меня резко ударило током. От неожиданности я отшатнулся, сердце бешено заколотилось – в памяти тут же всплыли тысячи сгоревших тел на поверхности, и я реально испугался, что этот заряд убьет и меня. Но… обошлось. Это был лишь какой-то одиночный, короткий разряд, скользнувший по руке. Второе касание было уже безопасным, я спокойно вырвал провода и вытащил тело. Тогда я быстро выбросил этот инцидент из головы. И очень зря. Осознание пришло позже, когда я, сидя над очередной стопкой бумаг в поисках хоть каких-то ответов, вдруг поймал себя на мысли, что читаю сложный текст без единой запинки! Я не просто различал английские слова – я абсолютно ясно понимал их смысл! И чем глубже я погружался в изучение этого открытия, тем страшнее и удивительнее становилось. Я листал сложные журналы инженеров-физиков, хотя сам в своей жизни даже в нормальную школу не ходил! И я всё понимал! Не досконально, конечно, но какие-то общие базовые моменты казались мне понятными, а большего мне и не требовалось. Это открытие заставило меня немедленно спуститься обратно под землю. И там, среди техники Шиксала, меня ждало новое потрясение: я вдруг осознал, что точно знаю, как называются эти чёрные стеклянные панели. Мониторы. Я знал, что такое компьютеры, программы и операционные системы. Откуда?! У меня в голове просто не могло быть этих знаний! И тогда-то я вспомнил про мертвеца с белыми волосами и тот странный электрический «укус». Тот разряд, скорее всего, как-то передал мне часть его памяти или навыков. Иначе мои новые «знания» никак не объяснить. И осознав это, я поспешил снова к подземным терминалам, пытаясь включить их и вытащить хоть какую-то крупицу полезной информации, хотя бы о том мужчине. Ведь именно об этом человеке, подарившем мне чужие знания, я не знал совершенно ничего, и новых знаний о его личности в моей голове почему-то не появлялось. К моему глубочайшему сожалению, выжать из местных вычислительных машин хоть сколько-нибудь значимую информацию оказалось задачей почти непосильной. Большая часть этих угрюмых железных шкафов предназначалась лишь для сухого отслеживания технических показателей и управления климатом. Они были своего рода исполнителями, не хранящими в себе никакой истории. Другие же и вовсе представляли собой груду безвозвратно сгоревшего хлама, пахнущего паленой изоляцией. Впрочем, в дальних отсеках обнаружились и иные компьютеры – более сложные, с мерцающими зеленоватым светом мониторами. Но стоило мне коснуться клавиш, пытаясь пробиться в их недра, как на экранах тут же всплывали сухие, бездушные уведомления. Они гласили, что доступ заблокирован администратором или что система, повинуясь протоколам безопасности, зашифровала все данные из-за длительного бездействия. Для разблокировки требовались цифровые ключи или прямая команда сверху. Ни того, ни другого у меня, очевидно, не было. Я часами просиживал над этими терминалами, листал найденные в личных вещах сотрудников блокноты и дневники, надеясь отыскать хоть какую-то зацепку, случайный пароль или клочок бумаги с кодом. Но тщетно. Видимо, дисциплина в этом подземном муравейнике была на недосягаемом уровне – никакой личной информации, никаких лазеек. Однако даже в таком плачевном положении мне удалось вытянуть пару крупиц правды. Потребовались дни изнурительных проб и ошибок, прежде чем система в ответ на мои слепые манипуляции выдала короткие фрагменты информации в том или ином виде. Из этих обрывков я узнал, что не был единственным. Помимо меня в тех жутких ваннах, опутанных змеями трубок, находилось ещё как минимум шестнадцать человек. Всех нас специально поддерживали в состоянии крайнего истощения. Это не было ошибкой или нехваткой ресурсов – нас намеренно держали на грани жизни и смерти, не давая окончательно угаснуть. Как я понял, из каждого такого «испытуемого» медленно, капля за каплей, вытягивали некие «объёмы полезной информации». В документах нас именовали не по именам, а сухо и технично – «носители осколков». Осколков чего? Ответа в базе не нашлось. Стало ясно лишь одно: мы были живыми хранилищами, чьё сознание содержало некую бесценную информацию. Чтобы извлечь её, нас вгоняли в это мучительное полукоматозное состояние, превращая мозг в часть огромной схемы. И это было фактически всё, что я сумел выудить, лавируя между системными блокировками и изучая устройство тех самых залов с ваннами. Негусто, конечно, но эта правда обжигала холоднее льда. Возможно, мне бы удалось раскопать что-то ещё, если бы моя безумная затея с восстановлением сгоревшего оборудования увенчалась успехом. Но судьба распорядилась иначе. В один из дней, совершенно случайно и пугающе буднично, в городе пропало всякое электричество. Исчез привычный гул, а вместе с ним исчез и купол. Тот самый призрачный барьер, что верно защищал меня от ярости внешнего мира, просто растаял в воздухе. Великий Мороз, годами рыскавший у самых границ, в мгновение ока атаковал Теслаград. Свистящий ветер ворвался на улицы, и стало ясно: это лишь вопрос времени, когда город будет окончательно погребён под толщей снега. Я готовился к такому исходу. В памяти всё ещё звучали слова Отто о проблемах со связью, да и сам я прекрасно видел, что без обслуживания и контроля Теслаград долго не протянет. Всё случилось именно так, как я и предчувствовал, хотя в глубине души надеялся, что у меня в запасе есть ещё хотя бы полгода. Но раз время вышло, я немедленно приступил к исполнению плана «эвакуации». За прошедший год я не только латал тело, но и методично готовился к неизбежному пути домой. Я собрал надёжное снаряжение, проверил оружие, подготовил запасы еды и медикаментов. Часами я изучал найденные карты, прокладывая маршрут через мертвые земли. Ориентир был один – Петроград. Именно там, в сердце империи, находились люди, когда-то отправившие меня на край земли. Они точно знали правду об «осколках» и о том, кто такой Отто на самом деле и где он мог сейчас находиться. Царь или Патриарх – кто-то из них точно владел ответами. За годы моего отсутствия мир мог измениться до неузнаваемости, но я верил в лучшее. Я верил, что Бог не оставил меня в самый тёмный час. Когда уровень снега на улицах поднялся выше метра, я понял, что пора. Я собрался с духом, напоследок посидел в тишине своего уже остывшего жилого дома, впитывая эту мёртвую тишину, и покинул Теслаград. Мой путь, начатый много лет назад, продолжался, и впереди ждала лишь неизвестность.

***

1902 год

Путешествовать по заснеженным пустошам – удовольствие крайне сомнительное, выматывающее и физически, и морально. Лютый холод отступал крайне редко, уступая место лишь пронизывающему до костей ветру, который норовил забраться под любую щель в одежде. Ты идёшь, тяжело проваливаясь в глубокий снег, падаешь, с трудом заставляешь окоченевшие мышцы работать и поднимаешься вновь. А порой бывает и хуже, когда под тяжестью шага проседает не только наст, и ты целиком ухаешь в скрытую ледяную пещеру, барахтаясь в снежной ловушке. Но, как ни странно, теперь эти испытания не вызывали у меня ни отчаяния, ни той глухой тоски, что душила меня во время самого первого побега из эвакуационной колонии. Теперь у меня была ясная цель, четкие ориентиры, подробные карты и непоколебимая уверенность, что я дойду. А ледяной ветер и ноющая боль в стертых ногах стали лишь мелочами – они даже приносили некое извращенное удовлетворение, раз за разом доказывая, что я нахожусь в настоящем, осязаемом мире, а не пляшу безвольной марионеткой во сне под чужую дудку. Пусть этот мир окончательно сошел с ума, зато я был по-настоящему жив и совершенно не собирался умирать. Именно с таким мрачным, но стойким воодушевлением я продолжал свой путь. В моём распоряжении был надежный компас – и даже не один, а целых два для подстраховки, – а также подробные карты с точными ориентирами местности, ведущими вплоть до самого Лондона. Оттуда маршрут до родного дома вырисовывался уже гораздо яснее и понятней. Конечно, часть картографических отметок к нынешнему году попросту перестала существовать, будучи стёртой и погребенной Великим Морозом, но многие крупные ориентиры всё ещё держались. К ним относились разбросанные по пустошам поселения с уже знакомыми мне исполинскими генераторами, глубокие промышленные шахты, редкие оазисы, согреваемые геотермальными источниками, и прочие монументальные объекты вроде высоких наблюдательных вышек, зачастую уже давно брошенных и заледеневших. Соблазн свернуть в один из таких живых городов был невероятно велик. До одури хотелось после месяцев пути нормально отдохнуть в тепле, поесть горячей похлебки вместо сухих пайков, просто посмотреть на быт выживших людей и услышать чужие голоса. Но каждый раз я безжалостно гнал эти мысли прочь. Как бы там ни было, в этом краю я – чужак. А чужакам, да ещё и одиноким, нигде не рады. Люди здесь по большей части не живут, они отчаянно и жестоко выживают. Человек с тяжёлым, плотно набитым ценными припасами рюкзаком – это не путник, это ходячая добыча, лакомая цель, ради которой перережут глотку без малейших колебаний. Поэтому я держал строгую дистанцию, обходя поселения стороной и лишь методично отмечая карандашом на картах достигнутые точки. Ночлег я устраивал только в максимально защищенных, скрытых от чужих глаз и ветра местах. Горький опыт прошлого накрепко вбил в меня урок: засыпать в открытом снежном поле – фатальная ошибка. Закроешь глаза на морозе, а очнешься в качестве подопытного кролика в проводах у неизвестных садистов, если вообще очнешься. Было тяжело, порой невыносимо, но вполне терпимо. Однако полностью минимизировать контакты с чужаками мне всё же не удалось. Где-то на пятый месяц этого изнурительного пути, когда силуэты разрушенных окраин Лондона уже должны были вот-вот показаться на горизонте, я неожиданно наткнулся на небольшую группу людей. Они вынырнули из снежной пелены словно призраки. Выглядели жутко: грязные, обмороженные, закутанные в какие-то рваные шкуры и многослойные лохмотья, больше похожие на одичавших падальщиков или изголодавшихся хищников, чем на людей. Я даже не понял, как именно мы вышли друг на друга сквозь завывающую метель. Мы тогда одновременно замерли. В воздухе повисло тяжёлое, вязкое напряжение. Некоторое время мы просто молча смотрели друг на друга, оценивая силы, а затем я, плотнее перехватив лямки рюкзака, попытался обойти их по широкой дуге, не делая резких движений. Но они не собирались меня отпускать. Трое из них быстро перестроились, отрезая мне путь, а один, видимо, главарь, шагнул вперёд. В его руках блеснуло самодельное копье с наконечником из заточенной ржавой арматуры. — Эй, путник! — хрипло крикнул он на английском, и его голос сорвался на свист из-за ветра. — Далеко собрался? Скидывай рюкзак по-хорошему. И сапоги снимай. Мороз нынче лютый, а они тебе скоро уже ни к чему будут. Играть в доброго самаритянина или пытаться договориться в этом аду я даже не собирался. Моя рука привычно скользнула под полы плаща, пальцы обхватили ледяную сталь револьвера. Я выхватил оружие, взвел курок с громким, отчетливым металлическим щелчком, и дуло уставилось прямо в грудь вожака. — Идите своей дорогой. Они на секунду замерли, явно не ожидая встретить огнестрельное оружие. Но, видимо, голод и отчаяние притупляют инстинкт самосохранения. Стоящий позади главаря тощий парень с безумным взглядом истерично рассмеялся: — Да он просто пугает! Вы посмотрите на него! Это же просто кусок ржавого железа! — Точно врёт! — подхватил главарь, снова скаля зубы и перехватывая копье поудобнее. — Откуда у него патроны в этой глуши?! Никто не носит с собой заряженный ствол, это сказки! Жмите его, он пустой! И с этими словами, потрясая своими ножами и копьями, они с диким ревом бросились на меня. Выбора не осталось. Мне пришлось выстрелить. И стрелял я отнюдь не в воздух для острастки – патронов у меня было слишком мало, чтобы тратить их на пустые предупреждения. Оглушительный грохот выстрела разорвал морозную тишину, на мгновение заглушив даже вой ветра. Яркая вспышка осветила их перекошенные лица. Главарь споткнулся на полушаге, словно налетел на невидимую стену, и, выронив копье, рухнул лицом в глубокий снег. Под ним тут же начало расползаться темное, почти чёрное пятно крови. Это мгновенно отрезвило остальных. Крик застрял у них в горле, и они как вкопанные остановились на месте, с ужасом глядя на дергающееся в судорогах тело своего товарища. Я убил человека… Я совершил тяжкий грех, оборвав чужую жизнь. Но… если такова была цена моей собственной безопасности, если это была плата за мою свободу – я был готов платить её не задумываясь. Я стоял не шелохнувшись, крепко сжимая рукоять дымящегося револьвера, готовый взвести курок снова, и с пугающей, кристальной ясностью осознавал, что не чувствую абсолютно ничего от этого убийства. Ни раскаяния, ни дрожи в руках, ни жалости. Только холодный, первобытный расчёт. К счастью, проверять мою решимость дальше и считать оставшиеся в барабане патроны они не стали. Издав сдавленный вопль, группа дикарей просто разбежалась в животном страхе, бросив убитого, и быстро растворилась в снежной буре. И это было к лучшему: тратить драгоценный свинец на добивание мне совершенно не хотелось. Сейчас этот револьвер был моим самым весомым средством выживания. Я медленно опустил оружие, перешагнул через стынущий труп и продолжил идти вперёд, сверяясь с компасом. Дальнейший путь до самой столицы Великобритании прошёл в мёртвой, но такой желанной и безопасной тишине.

***

1903-1905 год

Следующие несколько лет мне суждено было провести в промёрзшем насквозь Лондоне. До Великой Зимы я знал лишь то, что это величественная столица Англии. Теперь же от былого величия не осталось и следа. Место, в котором я оказался, с трудом тянуло на звание полноценного города. Да, люди здесь всё ещё жили, и их было немало, но правильнее сказать – они отчаянно выживали, сбившись в обособленные, враждебные друг другу анклавы в разных районах столицы. Центральной власти фактически не существовало. Формально она, конечно, заявляла о себе, но её реальный контроль ограничивался парой защищенных районов. Там укрылись остатки местной аристократии, которые эксплуатировали простых людей с максимальной, почти животной жестокостью. Рабочие смены на их территориях проходили на грани смерти, но для многих это был единственный шанс получить хоть какую-то работу, заработать крохи еды и продлить своё жалкое существование. Впрочем, это неважно. Осев в этом гибнущем поселении, я выбрал для себя случайное заброшенное здание где-то на окраине и начал методично готовиться к следующему этапу своего долгого пути. Параллельно я пытался выведать хоть крупицу информации об Отто и его загадочной организации. В мелких поселениях подобные расспросы не принесли бы ничего, кроме лишних проблем, но в Лондоне ещё оставалось немало людей, заставших мир до прихода морозов. Кто-то из них мог знать правду, чем я и хотел воспользоваться, раз уж теперь знаю английский. Дело двигалось мучительно медленно. Однако мой дар – способность исцелять почти любой недуг – ценился в умирающем Лондоне дороже золота. Чудесное избавление от хвори развязывало языки моментально, будь то исцеление самого собеседника или его умирающего родственника. Люди охотно делились слухами, особенно когда я, пользуясь их отчаянием, приплетал к своим способностям божественный промысел и называл себя посланником Господа, как это делал тот же Отто. Звучало как откровенная чушь, но, видя воочию мои деяния, они истово верили, как… я когда-то верил Отто, даже не видя его чудес, а слыша только слова. Благодаря этим разговорам с людьми у меня в голове начала вырисовываться картина дальнейшего путешествия на Восток. Я узнал о существовании торгового маршрута, тянущегося прямо до Парижа и уходящего дальше. Выведал и про путь вдоль прежней береговой линии – совершенно безлюдный, но относительно безопасный, если запастись достаточным количеством провизии и железной выдержкой. Кроме того, во время разговоров до меня дошли слухи о старом маршруте в Африку. Там, по словам выживших, смертоносные морозы ещё не властвовали полноправно, и можно было жить почти как раньше. Однако жизнь на юге обещала быть не менее тяжёлой: климат стремительно менялся, а за каждый клочок пригодной земли шли непрерывные, кровавые войны как с местным населением, так и с другими европейцами. Грубо говоря, вся местная верхушка власти давно сбежала к экватору, прихватив с собой регулярную армию, флот и всё, что могло пригодиться в заморских колониях. На территории бывших Британских островов остались лишь брошенные на произвол судьбы бедняки да жалкие остатки среднего класса. Для отвода глаз и видимости заботы властители построили на севере сотню уже знакомых мне генераторов, а затем просто бросили свой народ умирать. Впрочем, сдаётся мне, подобная картина развернулась по всему миру. Что же касается поисков Отто, здесь меня ждал абсолютный провал. Я обходил уцелевшие церкви и храмы, которые ещё продолжали свою работу. Расспрашивал осунувшихся священников и монахов, но никто из них даже краем уха не слышал ни о «Святом Отто», ни об ордене «Шиксал». Не помогали ни чудесные исцеления, ни мои громкие заявления о статусе божьего посланника. Ничего. Однажды отчаяние толкнуло меня на крайность: в ответ на агрессию я применил силу и сломал человеку руку, надеясь выбить признание хотя бы так. Но даже хруст костей не дал результата. Пришлось лишить бедолагу сознания точным ударом, быстро залечить перелом и раствориться в метели. Попытки аккуратно прощупать местных аристократов под тем же «святым» соусом тоже с треском провалились. Лишь однажды удача слабо улыбнулась мне: дряхлая женщина вскользь упомянула, что у её младшей сестры когда-то был жених по фамилии Каслана. Но тот разорвал помолвку и бесследно исчез лет тридцать назад. Зацепка, конечно, но абсолютно бестолковая в моих обстоятельствах. Я не питал иллюзий, что найду в чужой, агонизирующей стране ответы на все свои вопросы, но какие-то ожидания всё же были. Увы, им не суждено было сбыться. Но чего я точно не мог предвидеть, так это непрошеных гостей в своём тайном убежище. Второго января пятого года я возвращался домой после очередной вылазки за слухами. Моя временная берлога находилась в давно заброшенном районе, где обычный человек попросту не выжил бы из-за пробирающего до костей холода. Привычным маршрутом я зашёл в тёмную, промёрзшую парадную, миновал первый этаж и начал подниматься по ступеням. И вдруг замер. На лестничной клетке второго этажа неподвижно стоял женский силуэт. — Что, много получилось сегодня выведать про мастера Отто, а, юный Каслана? — её голос прозвучал с откровенной усмешкой, разрезав мёртвую тишину подъезда. Сердце болезненно дрогнуло от понимания, кто передо мной. Я дернулся, чтобы выхватить пистолет, но не успел. Мрак парадной разорвали ослепительные вспышки выстрелов. Оглушительный грохот ударил по ушам, а тело мгновенно сковало обжигающей, парализующей болью. Всё произошло за какие-то секунды. Я даже не успел осознать происходящее, прежде чем провалился в густую, удушливую тьму. Казалось бы, на холодных ступенях этого безымянного дома моя история должна была закончиться. Но судьба распорядилась иначе. Я очнулся всё на той же лестнице. Тело покрывал тонкий слой колючего инея, одежда насквозь пропиталась засохшей кровью и зияла рваными дырами от пуль. Но я был жив. И под пробитой тканью не осталось ни единого следа от ранений. Кое-как поднявшись на непослушных ногах, я дополз до своей квартиры. Внутри царил абсолютный хаос – всё было перевернуто вверх дном, но самой убийцы уже не было. Тяжело дыша и пытаясь унять дрожь, я наконец осознал весь ужас ситуации. История с марионетками в Ковчеге не была выдумкой. Они существовали на самом деле, и всё это время я был у Отто как на ладони… Но. Сейчас я числился мёртвым. И нельзя было дать им ни малейшего повода усомниться в этом результате, иначе расстрел может повториться. Действовать нужно было немедленно. Спешно выудив из разбросанного хлама уцелевшие вещи и заново собрав свой походный комплект, я тогда поспешил убраться из этого места и из города в целом. Мой очередной временный «дом» остался позади намного раньше запланированного срока. Я снова шагнул в ледяную пустошь – гонимый леденящим страхом, но всё ещё ведомый упрямой надеждой.

***

1905-1914 год

С каждым шагом по этой ледяной пустыне крепла одна пугающая мысль: с этим миром кардинально что-то не так. И дело было даже не в бесконечном, противоестественном Морозе, сковавшем океаны. В своём изнурительном путешествии на восток я неожиданно обнаружил, что сама природа планеты, её невидимый каркас – магнитное поле – сошли с ума. Покидая руины Лондона, я был абсолютно уверен, что за восемь, от силы десять месяцев методичного пути вдоль бывшей береговой линии доберусь куда нужно. Ох… Я ещё никогда в своей жизни так жестоко не ошибался. Главными предателями оказались мои хвалёные компасы. Выяснилось это слишком поздно: после очередной аномально сильной бури стрелки начали вести себя так, словно издевались надо мной, свободно меняя направления, как им заблагорассудится. Мало того, что мне приходилось неделями гнить в сырых, наспех вырытых снежных землянках, пережидая экстремальные штормы, стирающие грань между небом и землёй. Мало того, что я шёл буквально посреди слепящего белого «ничего». Я, чёрт возьми, всё это время шёл вообще не туда! Как я позже осознал по обрывкам старых карт и архитектуре редких руин, я навернул порядка десятка кругов где-то в районе погребенной под снегами Дании, долго и бессмысленно плутал вдоль намертво замёрзшего моря, пока не вышел... в Италию. Я сам не мог в это поверить, стоял в немом шоке, но это была издевательская реальность. Меня выплюнуло к какому-то безымянному итальянскому городку, от которого торчали лишь обглоданные ветром верхушки каменных зданий. Вот что творят с восприятием постоянные белые бури, сбитые ориентиры и запредельная усталость… Признаться честно, в тот момент у меня опустились руки. Потерять верный курс, утратить всякое доверие к единственному прибору навигации – это ломает. Какое-то время я просто существовал в промёрзшем насквозь заброшенном доме с осыпающимися фресками на стенах. Мой дар спасал: благо, мне не требовалась еда каждый день, а смертельный холод я мог переносить гораздо дольше обычного человека. Но сидеть и ждать конца было не в моих правилах. Я не желал так просто сдаваться этому мёртвому миру. Снова собрав скудные пожитки, я вскоре двинулся в путь. Пришлось долгое время – срок, который я уже просто физически не мог отслеживать, – вслепую плутать по обледенелой Европе. Я шёл, пока наконец не выработал для себя новый, куда более надёжный ориентир на восток. Я отбросил бесполезные железки, стал внимательнее читать само небо, следить за тусклым диском солнца сквозь снежную пелену и шагать с новой, холодной уверенностью. Однако на смену одним проблемам неизбежно пришли другие. Вполне возможно, я уже давно пересёк границы Российской Империи, шагая по бесконечным снежным барханам, но как это было понять? Уровень снега за эти проклятые годы вырос на десятки метров, образовав сплошной ледяной панцирь. Он безжалостно поглотил под собой леса, дороги, указатели и все мелкие поселения. А по-настоящему больших городов, которым удалось выжить и чьи трубы можно было бы разглядеть на горизонте своими глазами, осталось ничтожно мало. Особенно на такой колоссальной, бескрайней территории. Кажется, я потратил несколько лет своей жизни не просто на то, чтобы выдерживать нужное направление, а на то, чтобы отыскать хоть один живой город. Это оказалось задачей почти невыполнимой. Иногда мне везло: из-под спрессованного снега зловеще торчали почерневшие крыши городских строений или шпили церквей, но это не давало мне ровным счётом ничего, кроме ледяного отчаяния мёртвых улиц. И я всё плутал и плутал по этой белой пустоши. С каждым месяцем это всё глубже вгоняло меня в вязкое уныние и глухую, разъедающую тоску. Каждый новый рассвет не приносил никаких результатов. Драгоценное время неумолимо утекало сквозь пальцы, и я с ужасом понимал: те немногие живые свидетели моего прошлого, которые могли знать правду об Отто и Церкви, могли уже давно умереть от старости, болезней или голода. Но самым страшным, самым невыносимым испытанием оказалось одиночество. Да... Я клянусь, что ещё никогда в жизни не чувствовал себя настолько оторванным от всего сущего. Только пронизывающий холод, завывающий ветер, бесконечный снег и я. И так день за днём, год за годом. Долгие ночи ты проводишь в полном одиночестве, стиснув зубы и отчаянно стараясь не уснуть во время очередной вьюги, до дрожи боясь, что роковая ошибка прошлого повторится, и лёд снова закуёт тебя на десятилетия. Ты идёшь один. Ты разочаровываешься один. Разговариваешь сам с собой, чтобы не сойти с ума. В какой-то момент мне уже до боли в груди хотелось просто увидеть людей. Любых. Честно говоря, этот непрекращающийся холод, тотальная изоляция и тупая мышечная боль постепенно вытравили из меня былую ярость. Желание жестокой мести, жажда получить ответы и разобраться в интригах Отто – всё это выцвело на фоне банального инстинкта самосохранения. Сейчас на первое место встали самые простые вещи: стабильность, тепло и просто нормальная жизнь. Но именно эту жизнь я всё никак не мог отыскать. И от этого я злился. Я злился на себя, на Мороз, на этот сломанный мир, и именно в этой первобытной, обжигающей злобе я находил последние силы, чтобы делать следующий шаг и продолжать идти дальше.

***

1915 год

Несмотря на сковавшую мир стужу и холодность новой эпохи, подлинные чудеса ещё не исчезли окончательно. В тот самый момент, когда я, бредущий по заснеженным просторам России в поисках хоть одного живого клочка земли, был уже в шаге от полного, глухого отчаяния, истратив уже всю злость, мне неожиданно начали сниться сны. Яркие, пугающе реалистичные, но неуловимые. Что именно я в них видел – я забывал, едва открыв глаза, словно тающий на горячей ладони снег. Однако слова… слова врезались в память намертво. Со мной говорил мужчина с глубоким, рокочущим и слегка хриплым голосом. По своей манере речи, по неспешным, тягучим интонациям он удивительно напоминал старого православного священника. Сквозь пелену сна я отчётливо слышал его тихие молитвы. Он не приказывал, а мягко, но настойчиво убеждал меня не сдаваться, заставлял продолжать дышать и бороться, уверяя, что впереди меня ждёт поистине долгая и невероятно запутанная, но яркая жизнь. Но главное – этот бестелесный собеседник начал подсказывать мне верный путь в этой вьюге. Сначала я, наученный горьким опытом иллюзий Ковчега, совершенно не доверял этому внезапному помутнению рассудка. Считал это предсмертной лихорадкой уставшего мозга. Но терять мне было решительно нечего, и я решил проверить. Раз уж всё зашло так далеко, я просто пошёл именно туда, куда упорно направлял меня ночной голос. И случилось настоящее чудо. Спустя месяц изнурительного пути сквозь белую мглу, я наконец добрался до знакомого места. До Москвы. Этот древний город выстоял. Он сохранился и жил, упрямо источая в свинцовое небо густой, едкий дым от тысяч промышленных труб, которые тянулись ввысь, словно гигантские стальные иглы. По расчищенным путям с тяжёлым, ритмичным грохотом ходили тёмные, закопченные грузовые поезда, а на улицах суетились настоящие, живые люди. Это не было очередной жестокой иллюзией или мороком Отто – это была осязаемая, пропахшая углем и морозом правда. Сейчас я уже вряд ли смогу точно описать ту бурю эмоций и чувств, что захлестнула меня тогда, но я точно бился в какой-то немой, безумной и радостной истерике. Я сумел. Я дошёл. И пускай меня годами держали в унизительном плену, пускай расстреливали в упор на грязной лондонской лестнице, пускай Великий Мороз десятки раз едва не похоронил меня в своих сугробах снова – всё это теперь казалось неважным. Я всё-таки дошёл! Одно лишь осознание этого факта наполняло грудь таким объёмом чистой радости, что перехватывало дыхание. Как и в агонизирующем Лондоне, здесь уже давно не было той строгости, контроля и порядка, которых можно было бы ожидать в далёком прошлом. Мир изменился, выживание диктовало свои хаотичные правила. А потому я без особых проблем растворился в толпе, проник в черту города и незаметно поселился где-то на его заснеженных окраинах. Я занял один из крепких заброшенных домов, который по уровню тепла и уюта оказался на порядок лучше тех промерзлых британских трущоб. Там-то я наконец смог нормально обустроиться, скинуть тяжёлый походный рюкзак и позволить своему измученному телу долгожданный, полноценный отдых. Но ночные видения не прекратились. Периодически таинственный голос снова вторгался в моё сознание, однако теперь он рассказывал вещи не столько утешительные, сколько мрачные, но безумно интересные. В одну из ночей он, наконец, представился – Григорием. Он искренне порадовался за меня, тепло отметив, что я сумел преодолеть такой колоссальный, тяжкий путь и не сломаться под весом испытаний. Григорий выразил глубокое сожаление о том, что я угодил в цепкие руки Отто, но был несказанно рад, что я сумел вырваться и, главное, выжил – роскошь, которой, по его словам, не могли похвастать другие «подобные мне», сгинувшие в подземных лабораториях. Мой невидимый собеседник признался, что поддерживать такую ментальную связь на огромном расстоянии ему стоит невероятных усилий, а потому дал чёткое и последнее указание: в будущем мне предстоит отправиться в Санкт-Петербург, который ныне гордо именуется Петроградом. Именно там обитает он сам, и именно там он сможет оказать мне реальную помощь. И, что самое важное, Григорий пообещал лично рассказать, кем на самом деле является этот святоша Отто, какие истинные цели он преследует и что конкретно ему было нужно не только от меня, но и от самого Григория. Но всё это имело свою цену. В обмен на эти жизненно важные ответы он попросил меня об одолжении: вплоть до девятнадцатого года я должен был безвылазно оставаться в Москве. Моей задачей было затеряться среди горожан, помогать простым людям под видом обычного врача и усердно учиться этому ремеслу на практике. Григорий велел использовать мой божественный дар исцеления, но делать это максимально осторожно и незаметно, чтобы не привлечь «лишнего внимания». По его пророческим словам, на страну скоро обрушится «великая беда». В эти смутные времена мне суждено столкнуться с невероятно важными людьми, которые поначалу совершенно не будут выглядеть таковыми. И критически важно, чтобы в переломный момент на их жизненном пути встретился настоящий целитель, который не даст им умереть. В этих снах я был лишён возможности произнести хоть слово, но мысленно, всем своим существом, я дал твёрдое согласие. После этого голос утих, снов больше не было. Приняв свою новую миссию, я просто начал жить. Жить обычную, тихую человеческую жизнь под чужим, наспех выдуманным именем, работая среди больных и страждущих, и терпеливо ожидая того самого грядущего будущего.

***

1916-1919 год

Ждать долго обещанной беды не пришлось. Она обрушилась стремительно и неотвратимо. В Москве разгорелось колоссальное по своим масштабам восстание. Измученные, доведенные до отчаяния рабочие массово вышли на забастовку против новых, абсолютно бесчеловечных норм труда, которые не нашли в народе ни малейшего положительного отклика. И вместо того, чтобы выйти на диалог и попытаться успокоить толпу, генерал-губернатор отдал сухой и жестокий приказ – подавить бунт силой. Как рассказывали люди из моего нового окружения, подобный метод запугивания срабатывал у него уже не раз. Однако в шестнадцатом году эта кровавая машина дала сбой. Кипение народного гнева дошло до абсолютного предела, и именно разъяренные массы подавили местную власть, буквально смяв полицию и публично казнив многих управленцев на заснеженных площадях. Вскоре была объявлена новая, «народная власть». А вместе с ней были сформированы и отправлены требования к Царице Анне, которая не так давно пришла на смену старому Царю Александру. Требования эти, на мой личный взгляд, были вполне себе справедливыми и даже скромными: люди просто просили нормального, человеческого отношения, адекватной корректировки рабочих часов, чуть больше базовой свободы и возможности иметь своих представителей от профсоюзов. Но, насколько я слышал, вести переговоры во дворце даже никто не собирался. Власть приняла категоричное решение – подавить восстание целого города. Но на этот раз при помощи регулярной армии, которая ещё существовала и была неплохо вооружена, чтобы вернуть полный и безоговорочный контроль над важнейшим стратегическим узлом. И вот так, под грохот артиллерии, началась бессмысленная и беспощадная война граждан друг с другом, в которой мне волей-неволей пришлось принять свою роль. Будучи уже полноправным врачом, коим удалось стать довольно просто из-за низких требований местной медицины, я наивно полагал, что мне не придётся напрямую столкнуться с кровавыми ужасами передовой. Я думал, что буду просто сидеть в относительной безопасности госпиталя, оперировать и помогать раненым. Но я жестоко ошибся. Не раз, и даже далеко не раз, мне приходилось с оружием в руках защищать свою жизнь и едва снова не погибать только за то, что я оказывал медицинскую помощь «не тем, кому надо». В эти страшные моменты я ещё раз на практике убеждался в том, что действительно практически «бессмертен» для обычного оружия, и что на самом деле скрытый во мне потенциал может таить куда больше способностей, чем я думал. Наиболее показательным примером стал день, когда город начали нещадно бомбить. Огромное количество искалеченных людей непрерывным потоком поступало в лазареты, где я сутками напролет зашивал, резал и бинтовал. Среди стонущих на койках могли быть как обычные перепуганные горожане, так и засланные царские шпионы, попавшие под горячую руку. Тут так просто не разберёшь, в голову каждому не залезешь, да мне это было и не нужно. Поэтому я просто делал своё дело, следуя врачебному долгу. И вот в один из таких бесконечных моментов на меня внезапно напал «пациент», который лишь искусно притворился раненым. На самом деле он пробрался в госпиталь со специальной, изуверской целью – перерезать врачей, чтобы лишить бунтовщиков всякой медицины. Глупость несусветная, стратегический абсурд, но это была наша суровая реальность. Он напал со спины, неожиданно и быстро. Я сработал на чистых рефлексах: резко отпрыгнул в сторону, привычным движением достал из-под полы револьвер, как делал это уже сотни раз в пустошах, и хладнокровно застрелил нападавшего. Звук выстрела оглушил меня. И только секунду спустя, глядя на дымящийся ствол, я с ледяным ужасом осознал: при мне ведь не было никакого револьвера! Я сдал его, надевая чистый халат. Но оружие появилось прямо в моей ладони, соткавшись из воздуха. Тогда я, помимо бесконечного врачевания в осажденном и мятежном городе, начал втайне изучать и этот феномен. Вскоре я понял, что могу, условно говоря, «призывать» из пустоты оружие или любую другую вещь, которую я хотя бы раз в жизни держал в своих руках. Но была одна загвоздка – предмет мог существовать только в одном экземпляре. Стоило мне попытаться силой мысли создать вторую копию той же самой вещи, как первая тут же эффектно рассыпалась в воздухе блестящей, золотистой крошкой. Что было ещё интереснее – простые, монолитные вещи выходили… просто. Например, если я решал создать саблю, она получалась идеальной: острой, прочной и надежной, как обычная сабля. А вот если я пытался воссоздать сложный механизм, вроде того же револьвера, начинались проблемы. Моя копия могла максимум выстрелить пару раз, после чего механизм неизбежно давал сбой. Оружие могло намертво заклинить, осечься, а зачастую оно и вовсе начинало жестоко бить меня разрядами электричества прямо в ладонь! А потом, словно осознав свою неисправность, просто развеивалось золотой пылью. Много времени на изучение пределов этого дара у меня не было, но я выкраивал жалкие минуты между операциями. Чем дольше шла эта братоубийственная война, тем яснее становилось, что Григорий не просто так дал мне совершенно чёткие временные рамки. Силы были катастрофически не равны. Москва с каждым месяцем всё сильнее слабела, задыхалась и превращалась в руины в стальном кольце осады, которую методично сжимала жестокая Царица. И ближе к обозначенному Григорием году я начал медленно, квартал за кварталом, пробираться по разрушенному городу в сторону железнодорожного вокзала, который всё ещё сохранял пути сообщения с Петроградом. Попутно я продолжал помогать каждому встречному раненому без исключений, безжалостно расходуя свои скудные запасы медикаментов и, конечно же, собственные силы. Но если кто-то пытался на меня напасть или встать на пути – я больше не давал ни малейшей пощады. Я защищал себя жестко, быстро и без колебаний, оставляя за спиной золотую пыль развеявшихся клинков. И когда нужный, предсказанный год наконец настал, а обескровленная Москва почти пала под сапогами наступающих царских войск, мне подвернулась удача. Я сумел незаметно проникнуть в один из последних военных эшелонов с раненными солдатами и отправился прямиком в столицу, навсегда покидая этот бедный, растерзанный город.

***

1920-1953 год

После хаоса разрушенной Москвы жизнь в Петрограде ощущалась совершенно иначе. Здесь царило спокойствие, серость и какая-то абсолютная, монолитная понятность. Наверное, именно этот холодный, индустриальный порядок и был мне сейчас жизненно необходим. Но главной целью моего долгого пути была, конечно же, встреча с загадочным Григорием. Он снова нашёл способ связаться со мной – привычно, через сон, – похвалил за стойкость и передал точный адрес своего укрытия. До этого я бывал в столице лишь однажды, да и то мельком, проездом, поэтому поиски нужного дома заняли несколько часов. Петроград казался поистине исполинским, гораздо масштабнее, монументальнее и запутаннее Москвы или даже Лондона. Город ощетинился тысячами заводских труб, изрыгающих дым. Их было даже слишком много, но именно они дарили городу жизнь – спасительное тепло. Это казалось настоящим чудом: посреди скованного льдами мира, прямо рядом с горячими магистралями, из влажной, оттаявшей земли упрямо пробивалась живая зелёная трава. Дом Григория оказался на самых окраинах, но это было богатое, добротное жилое здание, сохранившее следы былой роскоши. Он ждал меня. Встретил лично, едва я переступил порог, и его реакция сбила меня с толку: он распахнул объятия и искренне, тепло улыбался, словно встречал давно пропавшего, горячо любимого внука. Передо мной стоял высокий мужчина преклонного возраста с проницательным взглядом, густыми тёмными волосами и окладистой бородой, облаченный в строгую чёрную рясу с массивным крестом на груди. Он бережно провёл меня внутрь, в тепло своего дома. И там, в тишине гостиной, мы наконец поговорили. Его рассказ не был долгим, но каждое произнесенное им слово обладало весом упавшей скалы. Эти истины окончательно и бесповоротно перевернули мою картину мира, разбив вдребезги все оставшиеся прежние убеждения. Самое важное касалось источника моего так называемого «дара». Откуда он взялся на самом деле? Ответ оказался пугающе масштабным. Суть заключалась в том, что наш мир, само наше время не было уникальным. В глубокой, невообразимой древности на этой же самой земле уже существовали такие же страны, жили примерно такие же люди, но их история шла несколько иным путем. Все эти эпохи объединяло одно – неизбежное падение. Наш мир оказался заперт в жестокой петле: он постоянно умирал и возрождался, достигал пика и рушился в бездну. В одну из прошлых таких эпох мир пал, погрузившись под толщу вод – именно это событие дошло до нас сквозь века в виде библейских легенд о Великом Потопе и Ноевом ковчеге. До этого мир сгорал в адском, всепожирающем пламени. А теперь настал черед Великого Мороза. В те давно сгинувшие эпохи существовали люди с невероятными силами и могущественные артефакты. Одним из величайших творений прошлого был «Архив Пустоты» – хранилище колоссальной мудрости и знаний ушедших цивилизаций. До наших дней он в целом виде не дожил, расколовшись на множество мёртвых, неактивных осколков. И достать из них информацию обычным путем было невозможно. Но нашлось неожиданное решение – передавать эти осколки живым людям. С мизерной долей вероятности случайный человек при физическом контакте с осколком мог «поглотить» его, слиться с ним воедино, став живым сосудом – «носителем осколка». Только в этом случае древний механизм пробуждался, даруя своему владельцу частицу заложенных в нём знаний и необычные способности. Чтобы ускорить поиск таких подходящих сосудов (которыми чаще всего оказывались потомки древней крови рода Каслана, из-за чего всех носителей негласно окрестили этой фамилией), Церковь начала тайно распространять осколки по всему миру под видом священных реликвий. Именно так один из фрагментов Архива Пустоты оказался в Рязанском Кремле, замаскированный под святыню. И вот так вот… Пазл сошёлся. Получается, в тот роковой день, когда меня умирающего, привезли в храм, отец Павел пошёл на отчаянный шаг. Он решил использовать этот осколок как последнюю надежду и передал его мне. И это сработало. Я слился с ним, отчего восстановился с неестественной, пугающей быстротой, а затем обрёл «свои» способности. То, что все вокруг благоговейно называли «божьим даром», на деле оказалось лишь древней технологией, не имеющей к богу абсолютно никакого отношения. Я обрёл свою силу благодаря обломку мёртвого мира. А те яркие, пугающие видения чужих жизней, которые терзали меня в первые годы и которые я наивно принимал за пророчества о будущем, оказались… прошлым. Далеким, забытым прошлым, которое по иронии судьбы было так мучительно похоже на наше настоящее. Я сидел, оглушенный этой правдой, не в силах вымолвить ни слова. Поэтому Григорий Ефимович продолжал говорить. Он признался, что и сам является таким же носителем осколка, обладает рядом иных способностей и готов поделиться со мной своим опытом. Но гораздо важнее была правда об Отто. Григорий развеял и этот миф. Отто фон Каслана не был никаким святым. Он явился в наш мир откуда-то «извне». Упал с небес, подобно звезде, но не разбился, а остался жить среди людей, скрываясь в тени и дергая за ниточки истории. Изначально его цели действительно были благородными – он стремился спасти человечество, уберечь от нового падения. И ему даже удалось устранить ту угрозу, что погубила предыдущую эпоху. Но апокалипсис все равно настиг нас, сменив форму на испепеляющий холод. Говорят, что прямо перед началом Великого Мороза с неба упала ещё одна звезда, но что это значило – оставалось загадкой. Когда мир начал замерзать, Отто изменился. Ему отчаянно понадобилась какая-то конкретная, критически важная информация, скрытая в Архиве Пустоты. Ради неё он перестал жалеть время, силы и чужие жизни. Если раньше Церковь сдувала с «истинных святых» пылинки, то теперь Отто развернул на носителей безжалостную охоту. Он отлавливал нас, бросал в свои подземные лаборатории вроде Теслаграда, подавлял волю и принудительно выкачивал данные. Тот факт, что он в своё время покопался в моей голове, выжал меня досуха в своей иллюзии и в итоге бросил умирать, означал лишь одно: во мне не было того самого ключа, который он искал. И это было моим величайшим спасением, ведь в противном случае из тех капсул живым не выходил никто. Для исполнения грязной работы Отто использовал Театр Господства – найденный и подчиненный им древний механизм. Этот артефакт позволял создавать безвольных слуг-марионеток, помещая внутрь них настоящие человеческие души. Пусть эти куклы и не были выдающимися воинами, их было много. Они не чувствовали ледяного дыхания Мороза, легко восстанавливались после любых ран и, что самое страшное, умели идеально маскироваться под обычных людей. Вычислить марионетку в толпе было почти невозможно. Но в последнее время правила игры изменились. Если раньше куклы Театра старались брать носителей живьем, то теперь они получили приказ убивать нас на месте. Григорий не знал, почему Отто сменил тактику, но именно это объясняло то маниакальное упорство, с которым меня пытались уничтожить в последние годы. Такова была наша реальность… Жестокая, циничная, лишённая божественного промысла. Григорий Ефимович тяжело вздохнул и сказал, что сейчас нам остается только одно: жить, скрываться и помогать простым людям выживать вопреки всему. Нужно сохранить человечество до того дня, когда Великий Мороз наконец отступит, чтобы выжившие смогли выйти из убежищ, отстроить утраченное и начать жить так, как и должны были изначально. Я тогда слушал его и чувствовал, как внутри, вместо отчаяния, разгорается спокойная, ровная уверенность. Я был с ним полностью согласен. Не раздумывая, я принял предложение стать его учеником и поселился в свободной комнате его просторной квартиры. Эта правда оказалась невероятно тяжёлой. Но, оглядываясь на свой изломанный, залитый кровью и снегом жизненный путь, я понял, что вынесу и это. Я принял новый мир достаточно быстро, потому что теперь, сквозь пелену Великого Мороза и интриги бессмертных существ, я наконец-то ясно видел самое главное – надежду на будущее.

***

Годы шли, неумолимо отсекая от меня всё лишнее, и я менялся. Под надзором Григория Ефимовича отступали страхи, а на их место приходили холодный расчёт и понимание собственной природы. Мой наставник знал невероятно много – порой казалось, что его мудрости нет предела. Он со всем знанием дела, методично и терпеливо раскрывал мой дремлющий потенциал, обучая таким приёмам, которые раньше не могли мне привидеться даже в самом безумном сне. Их было не так много, но каждый навык оказался на вес золота. Самые интересные и пугающие из них касались марионеток Отто. Григорий периодически уходил на «охоту» в город, а возвращался с пленёнными куклами Театра, бросая их передо мной, чтобы я мог тренироваться. Казалось бы, что полезного можно извлечь из бездушного куска зачарованной керамики? Оказалось – бездну возможностей. Первым и самым важным уроком стало копирование их маскировки. Природа сил Архива Пустоты и механизма Театра оказалась поразительно схожей, произрастая из одного древнего корня, а значит, их свойства можно было отзеркалить. Путём долгих проб, ошибок и дичайших мигреней я, при поддержке наставника, наконец освоил ту самую совершенную иллюзию, которой пользовались убийцы Отто. Я научился надевать на себя любую внешность, перенимать чужие голоса и повадки, словно натягивая безупречную маску. В таком виде меня было невозможно ни отследить, ни узнать. Вторым моим достижением стала попытка скопировать саму суть этих марионеток. Я уже умел создавать из пустоты холодное оружие и револьверы, но мог ли я сотворить саму марионетку? Оказалось, да. Правда, моих сил хватало лишь на создание одного жалкого подобия. Моя кукла выходила слабой, откровенно глупой, с трудом подчинялась приказам и буквально рассыпалась в прах спустя пару минут существования. В нынешних условиях от неё не было никакого толка, но сам факт её создания был колоссальным прорывом. Он доказывал, что я способен на большее, и в перспективе из этого могло вырасти нечто грандиозное. Однако львиная доля нашего времени уходила на препарирование самих марионеток Отто и попытки разобраться с их душами. Григорий Ефимович раскрыл мне их жуткую анатомию: истинные души этих существ не находились в телах. Все они томились в едином хранилище, в некоем ядре, скрытом в неизвестном и недосягаемом месте. В момент создания куклы между этим ядром и телом протягивалась невидимая глазу линия связи, по которой искореженная душа получала контроль над сосудом. Стоило уничтожить тело – и связь просто обрывалась, возвращая душу обратно в тюрьму. Но что, если попытаться выдернуть душу из ядра, потянув за эту самую невидимую нить? Или, что звучало ещё более радикально, искалечить душу человека прямо через этот канал, чтобы она навсегда потеряла способность управлять телом? Звучало жестоко и бесчеловечно, но мы говорили о куклах-убийцах, слепо преданных Отто. Жалость здесь была непозволительной роскошью. Я погрузился в эти мрачные эксперименты и вскоре добился первых успехов. Как минимум, я научился безошибочно выявлять марионеток в толпе, а затем похищать их так, чтобы они не успевали разорвать эту духовную связь. Грубо говоря, я научился намертво хватать этот самый невидимый «кабель» со своей стороны и держать его мёртвой хваткой, не давая душе сбежать обратно к хозяину раньше времени. Теорию и механику этого процесса мне вложил в голову Григорий, а вот практические, грязные эксперименты я проводил уже сам, в сыром и холодном подвале нашего дома. Там, в полумраке, привязанная к тяжелому стулу, сидела очередная пленница. — Что, не получается? — хрипло усмехнулась марионетка. Её лицо, имитирующее молодую девушку с повязкой на глазах, исказилось в кривой, издевательской ухмылке. — Ты возишься со мной уже час. Какой же ты жалкий... Твои потуги… Договорить я ей не дал, наотмашь, с глухим хрустом ударив её по лицу. Голова куклы дернулась в сторону. — Заткнись, — холодно, не испытывая ни капли эмоций, ответил я. Я шагнул ближе и вновь плотно приложил ладонь к её лбу, концентрируясь на той самой невидимой нити. Я сжал её своей волей и потянул на себя, пытаясь с корнем вырвать чужую душу из далекого ядра. — Что?.. Н-нет... А-а-а-а-а!!! — истошно, срываясь на нечеловеческий визг, заорала кукла. Её тело забилось в страшных конвульсиях, едва не опрокидывая тяжелый стул, пальцы скрючились, царапая подлокотники. Связь натянулась до предела, но не поддавалась. Очередной срыв. Похоже, и этот день не станет удачным. Вырвать душу оказалось куда сложнее, чем просто удерживать её. Но я не расстраивался, убирая руку от обмякшего, тяжело дышащего тела. Я прекрасно понимал, что пока мои силы не равны мощи того, кто управляет этим Театром. Но у меня было время. И я умел ждать.

***

Но времени у Григория Ефимовича почти не оставалось. На момент нашей встречи он уже был пугающе слаб. Изнурительные уроки и передача сокровенных знаний вытянули из него последние крохи сил, которые, в отличие от моего регенерирующего тела, к нему уже не возвращались. Свои последние годы старик полностью посвятил крохотному, полуразрушенному храму на окраине, за которым бережно ухаживал. После наступления Великого Мороза вера в Господа уступила место животному страху и отчаянию – религия, казалось, стала никому не нужна. Но только не для моего наставника. Я как мог помогал ему восстанавливать этот островок надежды. Несмотря на пугающую правду о том, что наши силы проистекали из мёртвого технологического артефакта прошлого, а не из небесных сфер, Григорий своей веры не предал. Он был искренне убежден, что даже сам Архив Пустоты – лишь инструмент в руках масштабного божественного замысла. И он активно убеждал в этом меня, вкладывая в слова всю страсть угасающей души. Моя собственная вера к тому моменту давно дала трещину, обледенев под гнётом пережитого, но его речи всё же находили во мне живой отклик. Ради него и ради самого себя я на какое-то время снова начал молиться, приходить под своды холодной церкви и строго соблюдать пост. Когда Григория не стало, я не бросил начатое. Я продолжал ухаживать за храмом и, что куда важнее, продолжал помогать измученным жителям столицы, скрываясь под бесконечной чередой чужих масок. Тема препарирования марионеток сошла на нет ещё в последние месяцы жизни наставника. Громких успехов мы так и не добились, за исключением одного уникального случая: совместными усилиями нам удалось полностью вытянуть душу по невидимому кабелю и намертво запереть её внутри искусственного тела. Марионетка действительно обрела свободу от воли Отто, но толку от этого не было никакого. Её память оказалась абсолютно чиста, стёрта до нулевой отметки – она не могла рассказать ничего полезного. Тратить драгоценное время на эти пытки больше не имело смысла. Тем более что моя совершенная иллюзия служила надёжным щитом: под маскировкой ищейки Отто просто не могли меня вычислить, и долгие годы я жил в относительной безопасности, постоянно меняя личины. Но назвать эту жизнь спокойной было нельзя. Это был изматывающий, каторжный труд – и физически, и психологически. Когда ты каждый день вынужден играть чужие роли, вживаться в чужие привычки и судьбы, ты постепенно начинаешь забывать собственное «я», без остатка растворяясь в этом театре одного актёра. И всё же я упрямо продолжал. Я цеплялся за слова Григория о том, что однажды ледяной ад отступит, мир снова расцветет, и до этого светлого дня нужно сберечь как можно больше людей. Наверное, на эту фанатичную решимость повлияли и те знания, что передались мне от остывающего тела наставника тем самым знакомым, жалящим электрическим «укусом». Мой разум обогатился его опытом и памятью, и я, зверски уставая, отдавал всего себя спасению замерзающего города настолько, насколько это вообще было возможно. Но злой рок оказался сильнее любых человеческих усилий. Годы шли, и Петроград, несмотря на все мои старания, увядал всё стремительнее. Заводы останавливались, магистрали остывали, а мой личный вклад казался лишь незаметной каплей в бездонном океане отчаяния. Это безжалостно подрывало дух, разъедало надежду, но финальной, сокрушительной точкой стал 1953 год. В одну из ночей, когда на столицу обрушилась невероятно жестокая снежная буря, в городе словно из ниоткуда появились сотни марионеток. Это была не просто облава – это была карательная акция. Они действовали слаженно и безжалостно: первыми же скоординированными ударами взорвали центральную систему отопления. Мощные взрывы спровоцировали колоссальный пожар, который парадоксальным образом начал пожирать замерзающий город изнутри. А затем куклы принялись методично вырезать людей, нападая на всех, кто попадался им на глаза, и крича о том, что это я виноват во всём и что они всё равно меня уничтожат, как и других носителей осколков. В ту ночь я сбросил все маски. Я бился с первобытной яростью, пытаясь дать им отпор: уничтожал их десятками и сотнями, перехватывал невидимые нити и калечил их души так грубо и жестоко, как только мог, не зная пощады. Но моих сил было катастрофически недостаточно против этой бесконечной механической орды. Город тысяч труб пал, захлебнувшись в крови, огне и снегу. А мне, вновь потерпевшему горькое поражение, пришлось навсегда покидать руины своего очередного дома, уходя в воющую белую пустошь.

***

1962 год

Куда мне было идти? Этот вопрос пульсировал в голове в такт моим шагам по хрустящему насту. Логика подсказывала, что можно было бы попробовать вернуться в Москву. Несмотря на все потрясения прошлого, она всё ещё стояла, цеплялась за жизнь и дышала в небо угольным смогом. Но там не было безопасности. Не было никакой гарантии, что марионетки Театра не попытаются провернуть всё то же самое, что и раньше: выследить меня, окружить, использовать толпу как живой щит или инструмент давления, не давая мне и шанса нанести ответный удар. И в этот момент абсолютного, вымораживающего душу отчаяния я выбрал маршрут, который долгое время запрещал себе даже представлять. Я решил вернуться домой. Туда, где всё начиналось – к Рязанскому кремлю. Рязань не обладала мощными системами обогрева или колоссальными паровыми генераторами. Без тепла город был обречён. Он давно превратился в гигантский склеп, погребенный под многометровыми слоями снега, превратившись в безликие белые холмы. Найти его в этой бесконечной снежной пустыне оказалось задачей почти невыполнимой. Ориентиров не осталось, ландшафт изменился до неузнаваемости. Но я упрямо рыл этот снег, ориентируясь по памяти, которая, казалось, была выжжена у меня на подкорке. И я нашёл его. Я увидел знакомые очертания соборов, чьи купола теперь едва выступали над поверхностью обледенелого наста, словно верхушки затонувших кораблей. Я пробрался внутрь, туда, где когда-то звучали голоса и пахло ладаном. Но то, что я обнаружил в этих промёрзших до основания стенах... я не хочу вспоминать. Совсем не хочу. Эти картины до сих пор стоят перед глазами, когда я закрываю веки, и от них веет таким холодом, который не под силу выразить никакому термометру. Главное в другом: там, в руинах своего прошлого, я не обрёл ни долгожданной надежды, ни покоя, за которыми шёл тысячи вёрст. Вместо этого я вынес оттуда нечто совершенно противоположное – глухую, чёрную пустоту и окончательное понимание того, что возвращаться больше некуда.

***

1962-2003 год

Оставшиеся десятилетия ушли на то, что получалось у меня лучше всего: я просто шёл на восток. Из чужих, тяжёлых обрывков памяти Григория Ефимовича, впившихся в мозг после того знакомого «разряда тока», я вытащил одну деталь: Отто часто мотался на восточное побережье Китая. Там, вдали от чужих глаз, прятались базы его организации – огромные лаборатории или глухие форпосты, вроде того же мёртвого Теслаграда. Долгое время эта информация была моим единственным маяком. Я цеплялся за неё до хруста в суставах, только бы окончательно не поехать крышей. Но теперь… теперь я почти физически ощущал, как мои закоченевшие пальцы разжимаются. Я отпускал эту идею. Где-то здесь, в глухой сибирской утробе, мир сбросил последние маски и обернулся чистым кошмаром. Там, где сотню лет назад стояла непроходимая зелёная тайга, теперь раскинулась лишь слепящая белая пустошь. Настоящая пустыня, без скидок. С плавными барханами и высокими дюнами, сотканными не из тёплого песка, а из колючего, спрессованного ветрами снега. И этот ветер резал лицо не хуже бритвы. Вокруг стояла звенящая тишина. Ни единого выступа, ни одной жалкой детали рельефа, которая напомнила бы, что когда-то это место было Землей – живой, дышащей планетой с суетой её шумных городов. Абсолютно всё оказалось заживо похоронено под многометровым панцирем новой вечной мерзлоты. Я лежал на гребне одного из таких массивных снежных барханов. Мой плотный чёрный балахон давно оброс инеем и прямо на глазах стягивался в жёсткую ледяную корку. Раскинув руки в стороны, я неподвижно смотрел вверх. Небо надо мной изуродовалось ничуть не меньше, чем земля. По всем человеческим часам сейчас должен был быть день, и солнце действительно висело в зените. Вот только купол над головой оставался пугающе чёрным, бездонным и усыпанным точками чужих, равнодушных звёзд. Старые полубезумные слухи о том, что солнце затухает, больше не казались бредом сектантов. Я видел эту катастрофу своими глазами. Воздух над пустошью был прозрачным, ветер на минуту почти стих. В этой зияющей бездне солнечный диск выглядел как тусклая, болезненно-жёлтая монета. Его лучи не грели вообще… От одного этого зрелища руки опускались вернее, чем от любого мороза, и в голове оседала вязкая, глухая тоска. Допустим, я чудом наскребу остатки сил, встану и побреду искать людей. Допустим, снова начну лечить те горстки выживших, что ещё прячутся по руинам городов – какой в этом смысл, если само светило сдыхает? Безликим марионеткам Театра теперь можно просто сидеть сложа руки. Природа, сами эти «высшие силы» доделают работу и добьют человечество. Будто нам было мало того дерьма, через которое мы уже прошли. Температура стабильно держалась в районе сотни градусов ниже нуля. Такой экстремальный холод выжигает лёгкие дотла и останавливает кровь в жилах. Он оказался смертельным даже для моего изменённого, вроде бы бессмертного тела. И вот, лёжа на промёрзшей сибирской земле, я просто сдался. Всё это меня окончательно заебало. Вековая тягомотная грызня, бесконечные потери, предательства и эта вечная, собачья стужа – этот груз стал абсолютно невыносимым. Та самая слабая китайская зацепка больше не давала ни искры мотивации. Мысль о том, чтобы тащиться тысячи километров через мёртвый континент ради какой-то призрачной надежды, вызывала только ноющую тоску. Да и какая к чёрту надежда? Отто за эти годы наверняка уже подох, а о судьбе Терезы я так ничего и не раскопал. В какой-то момент я просто рухнул лицом в снег. Сил вставать больше не было. Да и причин – тоже. Я попытался заставить себя опереться на руки, как делал сотни раз до этого, но истощённое тело тупо отказалось слушать разум. И я… сдался. Великий Мороз должен был забрать меня ещё век назад, засыпать снегом и никогда больше не отпускать. Но тогда меня выдернули из небытия против воли и швырнули обратно в этот ад, как расходный материал. Однако теперь я знал твёрдо: здесь, в этой забытой богом ледяной дыре, меня никто не отыщет. Даже твари Отто, похоже, окончательно потеряли след в этих воющих пустошах. Эта мысль оказалась на удивление успокаивающей. Я позволил себе расслабиться и отдался холоду. Добровольно. Хотелось одного из двух: либо наконец-то умереть по-настоящему и стать частью этого белого безмолвия, либо просто стереть из памяти всё, что случилось со мной за этот обезумевший век. Одно лишь принятие финала уже приносило облегчение. И в свои последние минуты я завороженно пялился на Луну. Несмотря на весь хаос умирающей системы, она не изменилась. Только стала заметно ярче – как будто подобралась поближе к холодной Земле и теперь тяжело нависала огромным потрескавшимся щитом. Это было жутко, но по-настоящему красиво. Бледный лунный свет стал последним, что я запомнил, прежде чем веки налились свинцом и медленно закрылись. На замерзающих губах сама собой расползлась слабая улыбка. И только одна горькая мысль всё-таки пробилась сквозь накатывающую темноту. За свою переломанную жизнь я собственными руками предал земле столько людей... Я долбил для них могилы в мёрзлом грунте, прятал их измученные тела в почву, отдавая последнюю дань человечности. А теперь лежу здесь один, брошенный на съедение снегу. Ни креста, ни горсти земли. Что это значит? Что этот белый снег – лишь временная койка, и однажды я снова проснусь в каком-нибудь очередном новом месте? Или всё банальнее… и я просто так и не заслужил права лежать в земле?

***

Настоящее время

Тейват

— Вот как-то так… — тяжело выдохнул я, не отрывая взгляда от стремительного течения реки. Мой голос под конец едва заметно охрип. — Может, прозвучало немного сумбурно, но… это определённо не та история, которую хочется бережно хранить в памяти и прокручивать в голове перед сном. Я зачерпнул горсть перегретого песка, позволяя песчинкам медленно утекать сквозь пальцы. — Мне было куда легче дышать, когда я всего этого не помнил. Но, с другой стороны, вечно носить эту маску я бы тоже не смог. Ведь, по сути, всё это время я занимался именно этим – носил маску… Когда я раньше брал чужую личность, я отдавался процессу настолько, что порой забывал, кто я такой на самом деле. А здесь… здесь произошло нечто похожее, только в этот раз я отыгрывал роль самого себя. Того Саши, которого никогда не ломали в лабораториях, которого не раскапывали в снегах, чтобы покопаться в мозгах… И вышло, признаться, неплохо, — я криво усмехнулся и пожал плечами, поворачиваясь к Лизе. — Если бы Театр не решил сбросить занавес, я бы, наверное, смог прожить так всю оставшуюся жизнь. Лиза молчала. Обычно лёгкая, ироничная и излучающая уверенность, сейчас она сидела понурая, обхватив колени руками. В её зеленых глазах плескалась такая густая, осязаемая печаль, что мне на секунду стало не по себе. Вокруг неё, прямо на песке, живописной кучкой сидели несколько небольших одинаковых игрушек в крошечных шляпах. Это были, как я понял, своеобразные «аватары», через которые остальные участницы Шабаша слушали мою исповедь. Сама шляпа Лизы сиротливо лежала чуть поодаль. — Это… действительно тяжелая история, — наконец тихо произнесла Лиза. — И мне искренне жаль, Саша, что тебе пришлось пройти через весь этот ад. И что теперь отголоски этого кошмара в виде марионеток настигли тебя здесь. Ты абсолютно точно этого не заслуживаешь. От этих простых слов в груди шевельнулось какое-то странное, давно забытое чувство. Оно кололо изнутри, словно оттаивающая после долгого обморожения кожа. — Спасибо на добром слове, — только и смог ответить я, слегка сжав её пальцы. — Это просто возмутительно! — внезапно тишину разорвал звонкий, дрожащий от негодования голос. Одна из плюшевых игрушек резво подпрыгнула и придвинулась ко мне вплотную. Из неё доносился голос Алисы. — Этот ваш Отто – просто больной на всю голову манипулятор! Играть живыми людьми, как оловянными солдатиками! Ох, доберись я до его дома, камня на камне бы не оставила! Я бы засунула ему пару своих особых прыгучих бомб прямо в… — Алиса, держи себя в руках, — перебил её строгий, суховатый голос из соседней игрушки, больше похожей на нахохлившуюся птицу. Имени этой ведьмы я не знал. — Твоя экспрессия сейчас ничем не поможет. Хотя, должна признать, масштабы вмешательства в фундаментальные законы мироздания со стороны этой «Церкви» вызывают у меня профессиональное беспокойство. — Нити судьбы этого юноши переплетены с чужеродной магией в такой тугой узел, что на них физически больно смотреть, — мягко пропела третья кукла. Я обвёл взглядом эту сюрреалистичную картину. Разговаривающие мягкие игрушки, обсуждающие мою искорёженную жизнь. Если бы не пережитый ужас, я бы рассмеялся. Я знал только Лизу и Алису, а имена остальных участниц Шабаша лишь мельком слышал в разговорах, но сейчас их статус для меня не имел значения. Имели значение только их возможности. — Мне понадобится ваша помощь, — твёрдо сказал я, прерывая их зарождающуюся дискуссию. — Мой конфликт с Театром не завершён. То, что мы отбились сегодня – лишь начало. Театр хочет моей смерти любой ценой, ведь такова последняя воля их создателя. И главная проблема в том, что они изменились. Вы сами это видели. Они слились с Бездной. Теперь это не просто старые механизмы из моего мира, которые умели только маскироваться. Это непредсказуемая аномалия, которой плевать на Тейват и людей. Они сожгут всё, лишь бы закрыть свой гештальт. Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и посмотрел на игрушку Алисы. — В моём старом мире у меня почти не было тех, к кому я мог бы обратиться за поддержкой. Я был один в снегах, один против всех. И Театр этим активно пользовался, изматывая меня и загоняя в угол. Но здесь и сейчас я не собираюсь играть в героя-одиночку. Это… системная угроза, и устранять её нужно сообща. Если мы не найдем и не уничтожим их первыми, Тейват умоется кровью. — Разумеется, мы поможем! — мгновенно отозвалась Алиса, и её плюшевый аватар воинственно вскинул короткие ушки. — Ситуация принимает скверный оборот, скверна Бездны – это не шутки. Пассивность здесь неуместна, Саша. Это огромная угроза, и мы раздавим её как можно скорее! Все вместе! — Можешь на нас рассчитывать, — добавила Лиза, наконец-то позволив себе слабую, но искреннюю улыбку. — Спасибо, — я благодарно кивнул. — Вы не представляете, насколько для меня важна ваша помощь в этом вопросе. Надеюсь, моя история дала вам хоть какую-то пищу для размышлений и понимание их логики… Шурх. Едва слышный звук заставил меня замолчать. Лиза удивленно моргнула и повернула голову. Оставленная на песке пурпурная шляпа вдруг едва заметно шевельнулась. Из темного нутра головного убора медленно и слегка неуклюже выбралась ещё одна кукла. Она была без вычурных деталей и украшений, а только белый капюшон, и от неё почему-то веяло таким давящим спокойствием, что игрушки остальных ведьм мгновенно затихли. — Рэйн?! — игрушка Алисы комично отшатнулась назад, едва не завалившись на спину. — Ты… ты всё это время сидела на самом дне шляпы и молчала?! — Я слушала, — раздался из куклы абсолютно ровный голос. Судя по реакции Алисы, это была та самая Рэйндоттир. Я ничего толком о ней не помнил сейчас, кроме пары вскользь брошенных упоминаний, но то, как мгновенно стихли остальные могущественные ведьмы, красноречиво говорило о её статусе. Кукла медленно повернула «голову» в мою сторону. — Театр не мутировал случайно, Александр. Их слияние с Бездной – это не спонтанная реакция, а возвращение к истокам. У этих двух сил гораздо больше общих корней, чем ты можешь себе представить. Именно поэтому они смогли стать чем-то единым так быстро. Я нахмурился, переваривая информацию. — Общие корни? Хотите сказать, что технологии Отто и энергия Бездны… родственны? — В своей основе – да, — подтвердила Рэйндоттир. — И главная опасность не в том, что они хотят тебя убить. Если они добьются своей цели и уничтожат «последнего носителя осколка», они не исчезнут. Напротив. Исполнив волю мастера, они освободятся от его контроля и окончательно растворятся в Бездне, превратившись в её самую послушную и смертоносную часть. Безликую армию, не знающую преград и себя самих. — Значит, у нас есть окно возможностей, пока они не стали единым целым полностью? — Именно. Сейчас «Последняя Воля» Отто всё еще сильнее воли Бездны. Она удерживает их в рамках прежней структуры Театра, делает их узнаваемыми, даёт нам всем след. Если мы не уничтожим их ядро сейчас, позже мы столкнёмся с врагом, которого невозможно будет даже выследить. Я подался вперёд. — Вы поможете мне найти это «ядро»? — Возможно, — спокойно ответила она. — Это отчасти пересекается с моими интересами. Но мне нужно время, чтобы подготовить специфический инструментарий и обсудить эту ситуацию ещё кое с кем, кто заинтересован в этом также, как и ты. Это потребует времени и определённой… калибровки. Когда моя работа будет завершена – я дам знать. Не добавив больше ни слова, игрушка развернулась и скользнула обратно в глубину шляпы Лизы, будто её и не было. Несколько секунд над берегом висела тишина. — Ого… — выдохнула Алиса, и её аватар вдруг радостно подпрыгнул. — Слушайте, если сама Рэйн вылезла из своей норы и обещала помочь, то нам будет в сто раз проще! Она такие вещи щёлкает как орешки! Юху! Но тут же голос Алисы стал заметно тише и серьезнее. — Хотя… если это привлекло её внимание до такой степени… значит, дела у нас по-настоящему паршивые. Но мы справимся! Слышишь, Саша? Раз Шабаш в деле, Театру пора сворачивать свои дешёвые декорации! Я внимательно посмотрел на игрушки и на Лизу. Страха внутри не было. Было лишь холодное, кристально ясное понимание того, что нужно делать. Отто мог оставить после себя смертоносное наследие, но здесь, в Тейвате, правила игры теперь диктуют другие. У меня есть поддержка Шабаша, связь с богинями, заинтригованная Рэйндоттир и, самое главное, я больше не был один. — Спасибо вам... Всем вам, — я коротко кивнул игрушкам и Лизе. — Теперь я знаю, что у этой истории будет финал, который напишем мы все вместе. Пора было двигаться дальше. И я впервые за долгие годы чувствовал, что иду навстречу солнцу, а не убегаю от него.