Последняя воля павших небес

***

Бронепоезд «Громовержец-3» пробивался на север сквозь густую белую пелену. Снег не падал, а висел в воздухе тяжелыми хлопьями, слепящими смотровые щели и забивающимися в дула орудий. Бронелисты вагонов, покрытые ржавыми потеками и свежими вмятинами от осколков, скрипели под напором ветра. Колеса стучали ровно, монотонно, почти гипнотически, перекрывая отдаленный вой метели и редкие глухие удары – то ли эхо далеких разрывов, то ли просто ледяные глыбы, срывающиеся с крыш. Внутри санитарных вагонов царило непривычное тепло, почти душное, проникающее в каждую щель. Печки-буржуйки, раскаленные докрасна, потрескивали березовыми поленьями и углем, который не жалели. Воздух был густым от запахов жареной конины с луком, сваренных сушеных грибов, крепкого чая с настоящим сахаром, который растворялся в кружках с тихим шипением. Местами пахло карболкой и свежими бинтами, но даже это не перебивало ощущение редкой, почти греховной роскоши. Раненые лежали или полусидели на старых койках, устланных соломой и старыми одеялами. Кто-то с обмотанными культями, кто-то с лицами, изрытыми чёрными пятнами обморожений, кто-то просто с пустыми рукавами шинелей. Они ели неторопливо, передавая по кругу котелки, тихо переговаривались о пустяках и многие улыбались, глядя в низкий потолок с потемневшими балками. Впервые за долгие месяцы не нужно было прислушиваться к свисту снарядов или считать патроны. Не нужно было думать о завтрашней атаке. Эти люди больше не вернутся на фронт – их война кончилась здесь, в теплом чреве поезда. О том, что ждет в Петрограде – лазареты, очереди за протезами, или просто новый круг выживания, – никто не думал. Сейчас был только стук колес, тепло в груди и еда, которая не кончалась через час. По узкому проходу между койками медленно двигался офицер. Немолодой, но статный, сохранявший прямую осанку даже в усталости долгого обхода. Высокий, широкоплечий, с тяжелыми, уверенными шагами, от которых слегка поскрипывали доски пола. Шинель его, длинная, с потертыми погонами подполковника, была расстегнута на груди, открывая старый Георгиевский крест на выцветшей ленте и несколько потемневших орденов, которые уже мало кто носил. Борода и усы почти белые, густые, аккуратно подстриженные, обрамляли лицо с резкими чертами – высокими скулами, глубокими морщинами у глаз и рта. Глаза серые, спокойные, почти холодные, но в них теплилась привычная бдительность. Руки в перчатках без пальцев иногда касались спинок коек или поправляли одеяло на ком-то из спящих. Он не говорил ни слова, лишь кивал в ответ на редкие приветствия или останавливался на миг, чтобы убедиться, что печка не чадила в лицо раненому, что вода в котелке не остыла, что никто не пытался курить рядом с ящиками боеприпасов в соседнем отсеке. В одном из последних вагонов, уцелевшем от старого пассажирского класса первого разряда, с остатками бархатных сидений и потрескавшейся деревянной обшивкой, было тише, почти уютно. Большинство окон забиты толстыми досками и мешками с песком, чтобы не задувало, но одно, у самого конца, оставили открытым – узкое, с паутиной трещин в стекле, через которое пробивался серый свет и тонкая струя морозного воздуха, несущая запах снега и далекого дыма. У этого окна, на жесткой скамье, сидел странный парень. Лет двадцати на вид, худощавый, почти хрупкий, с бледной кожей, на которой проступали тонкие голубоватые вены у висков. Волосы светлые, почти седые, несмотря на молодость, аккуратно собраны в низкий хвост, открывая высокий лоб и тонкую шею. Одет в строгое черное – длинный, приталенный китель без погон и знаков различия, с высоким белым воротником, похожим на священнический, но без вышивки. Ткань плотная, чистая, почти новая в этом мире грязи и заплат. Руки его лежали на коленях спокойно, пальцы длинные, ухоженные, без следов мозолей или обморожений. На груди, поверх кителя, поблескивал тонкий серебряный крестик на цепочке, ловя редкие отблески света от керосиновой лампы под потолком. Он сидел неподвижно, спина прямая, и смотрел в окно. Лицо его было спокойным, усталым, с тонкими губами и глубокими тенями под глазами, но в чертах сквозила странная ясность, почти отрешенность. Подполковник остановился в проходе, глядя на него. Колени ныли после долгого обхода по качающемуся поезду, а напротив парня как раз пустовала скамья – потертый бархат, слегка припорошенный угольной пылью. Усталость и тихое, необъяснимое любопытство взяли верх над привычкой проходить мимо всего, что не вписывалось в порядок. Он опустился на сиденье тяжело, шинель его скрипнула кожей ремня и складками сукна, и сел напротив. Подполковник молчал. Он сидел, слегка сгорбившись под тяжестью шинели, и смотрел на парня напротив, не зная, с чего начать разговор. Не привык он начинать первым. За долгие годы службы солдаты сами тянулись к нему: кто с тихой жалобой на боль в обмороженной ноге, кто с просьбой о лишнем глотке воды, кто просто чтобы выговориться, выплеснуть накопившуюся горечь перед человеком, который поймёт без лишних слов. А этот юноша не тянулся. Сидел прямо, спина ровная, словно деревянная линейка, руки спокойно лежали на коленях, пальцы переплетены без напряжения. Теперь он смотрел уже не в окно, где снежные вихри хлестали по треснувшему стеклу, оставляя белые разводы, а прямо на офицера вежливо, без вызова, с тихим, почти отстранённым вниманием в серых глазах, в которых отражался тусклый свет керосиновой лампы. Тишина между ними тянулась густая. За стеной вагона мерно стучали колёса по стыкам рельсов, этот ритм уже въелся в кости. В соседнем вагоне кто-то тихо засмеялся коротко, сдержанно, с лёгким кашлем в конце, но звук был таким редким, почти неприличным в их времени, что офицер невольно повернул голову в ту сторону, прислушиваясь, прежде чем снова посмотреть на собеседника. Наконец он кашлянул в кулак сухо, отрывисто, прочищая горло от пыли и сухого воздуха, что оседала в лёгких за часы обхода. — Далеко едете? — спросил он, голос низкий, с хрипотцой от мороза и табака, больше для того, чтобы нарушить эту тягостную тишину, которая уже начинала давить. Парень чуть улыбнулся уголком губ. — До конца, — ответил тихо. Голос был чистый, без хрипа и усталости, которые пропитывали речь большинства в этом поезде, без той надломленной интонации, что выдаёт годы голода, морозов и бессонных ночей у печек. — Как и все мы, подполковник. Офицер прищурился, морщины вокруг глаз углубились, веки слегка дрогнули. Погоны его были видны под расстёгнутой шинелью, потемневшие от копоти, но парень назвал чин без единого взгляда на них – значит, заметил раньше, ещё когда офицер только вошёл в вагон. — Не раненый, — заметил офицер, медленно оглядывая собеседника: чистый воротник без единого пятна, ухоженные руки без чёрных следов обморожений или свежих рубцов, кожа бледная, но живая. — Не санитар. Не священник, хоть и крест носите. Кто же вы такой, что в санитарном поезде место нашли? Юноша на миг опустил взгляд на свои руки, словно подбирая слова в этой тесной, качающейся клетке вагона, потом поднял глаза. В них мелькнула лёгкая тень задумчивости. — Даже не знаю, что ответить вам точно, — сказал он спокойно, голос ровный, без спешки. — Наверное, послушник церкви, который в силу обстоятельств может быть и санитаром, и священником. Время такое нынче – всех заставляет меняться. Сейчас еду в столицу, к своему наставнику. После окончания войны в Москве моя последняя миссия завершилась, и можно вернуться на краткий срок, а потом опять в путь. Подолгу я не задерживаюсь обычно на одном месте. Офицер чуть расслабился, откинулся на спинку скамьи, получив первые ответы, которые его более-менее устроили. В груди шевельнулось что-то вроде облегчения: хоть какой-то порядок в этом странном попутчике, хоть какая-то нить, за которую можно ухватиться. — Давненько я не видел никого из вашей братии, — произнёс он, голос стал чуть мягче, почти разговорным, с лёгкой усталой интонацией. — Думал, что после начала морозов все вы от Христа отреклись да стали по новой методичке работать, народ умасливать, чтобы не бунтовал, чтобы уголь копал на севере без лишних вопросов. Парень слегка наклонил голову, светлые волосы качнулись, в глазах мелькнула ирония – не обидная, а скорее грустная, как воспоминание о чём-то далёком. — Не верите в Бога? — спросил он, и в голосе послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка – не над офицером, а скорее над самим собой или над миром за окном. Офицер хмыкнул, взгляд его потемнел, стал тяжёлым, как свинец. Он провёл ладонью по белой бороде, стряхивая невидимый иней, пальцы в перчатках слегка дрожали от качки вагона. — Верить в того, кто решил заморозить мир и всё живое в нём? — переспросил он медленно, голос низкий, с хрипотцой, в которой скопилось слишком много зим. — Кто отнял у меня семью, дом, будущее… да и саму веру в завтрашний день? Хм. Ещё чего. Мы живём на этой ледяной земле не потому, что кто-то там наверху милостив, а потому что сами зубами держимся – трудом, упорством, друг за друга. Старожилы со мной согласятся: мы видели слишком много, чтобы верить в сказки. А молодые… те и вовсе не знают, что такое церковь была когда-то. Для них это просто старые истории из книг, которые давно в печках сгорели – лишь бы часок потеплее посидеть. Он замолчал, глядя в пол, потом поднял глаза – в них мелькнуло что-то вроде усталого удивления. — Потому и странно видеть крест на таком молодом… как вы. Парень коснулся пальцами серебряного крестика на груди. Лёгкое, почти бессознательное движение. — Этот крест… он мне дорог не как символ, — ответил он тихо, голос стал чуть глуше, словно слова весили больше обычного. — Его подарил мне человек, который был… важнее всего. Последнее, что от него осталось. В Бога я тоже верил когда-то. По-настоящему. Но потом увидел слишком много – разные страны, разные храмы, разные молитвы… И понял: везде одно и то же. Бога там нет. Только люди, которые ищут тепло в пустоте. Офицер мрачно покивал – медленно, тяжело, признавая правоту, хоть и нехотя. — Много же вы повидали для своих лет, — сказал он, и в голосе впервые прозвучало искреннее любопытство, смешанное с лёгким недоверием. — В наше-то время мало кто дальше своего очага нос суёт. — Да… — юноша на миг отвёл взгляд к окну, где снег хлестал по стеклу, оставляя белые потёки. — Я держу путь уже не один год в Петроград, и начат он был ещё в Европе. — Европе? — офицер приподнял бровь, седая прядь упала на лоб. — И как там сейчас дела обстоят? Лучше живут люди или?.. Парень сразу ответил, словно заранее ожидал вопроса, голос ровный, без эмоций: — Я старался избегать городов и прочих поселений. Слишком опасно, слишком много глаз. Но могу сказать, что где-то немного лучше, а где-то… хуже. Хотя неясно, насколько хуже может быть ещё – мороз везде один. Офицер искренне удивился, наклонился чуть вперёд, скамья скрипнула. — И как это вас туда так далеко забросило-то? — Был в составе одной экспедиции, — уклончиво ответил юноша, взгляд его стал отстранённым, словно он смотрел не в вагон, а куда-то за горизонт. — Она успехом не увенчалась, к сожалению, и мне пришлось обратно идти уже самому. Путь вышел длинным и непростым, но я очень рад, что уже скоро он закончится. Я на самом деле очень устал, особенно от одиночества, и надеюсь в столице найти себе временное пристанище у наставника. Правда, я давно там не был и с трудом представляю, как город сейчас выглядит Офицер кивнул, в глазах мелькнула тень воспоминаний – о тех временах, когда Петроград ещё был живым и назывался иначе, а не просто крепостью в снегу. — На самом деле неплохо. Всяко лучше, чем Москва сейчас. Трубы везде, тут и там, жарко на улицах порой бывает от пара, а также постоянная слякоть и грязь от талого снега под ними – ноги вечно мокрые. Но в целом жить можно. Город за прошедшие десятилетия зимы изменился не так сильно и продолжает стоять, даже несмотря на то, что сейчас на престоле сидит молодая Царица. — Давно царь Александр умер? — Лет шесть назад, — хмуро ответил офицер, и в этот момент поезд чуть сбавил ход, заезжая на старый длинный мост – колёса застучали глуше, вагон слегка качнуло от поворота, в окне мелькнули чёрные опоры и белая река внизу, очертания которой ещё сохранялись. — Хороший был правитель, сумел весь этот хаос держать в узде, хоть и иногда перегибал в чём-то палку... Но старость взяла своё. Но его младшая дочь тоже не из робкого десятка. Её отец готовил давно, как говорят, и она продолжает держать на плаву остатки страны. На неё даже эта бестолковая война свалилась, но ничего, справились и победили!.. И на последнем слове, словно по жестокой иронии судьбы, впереди раздался мощный взрыв. Оглушительный, близкий, от которого воздух в вагоне сжался, стёкла задребезжали, а лампа под потолком качнулась, бросая тени по стенам. Вагоны мощно тряхануло, металл завизжал жалобно, как раненый зверь, и стало ясно, что поезд начал крениться, медленно, но неотвратимо валясь с моста в пропасть внизу.

***

Мост был разорван надвое. Огромная зияющая рана в стальной конструкции, где рельсы висели вниз искорёженными прутьями, а балки торчали наружу, как сломанные рёбра гигантского зверя. Края дыры дымились от недавнего взрыва: чёрные подпалины на металле, осколки бетона и дерева, разбросанные по снегу. Внизу, под обрывом, река – широкая, скованная льдом – теперь чернела огромной полыньёй, неровной и дымящейся паром. Поезд пробил лёд насквозь, ушёл под воду с тяжёлым, гулким всплеском, и почти сразу скрылся в глубине, оставив лишь круги на поверхности, быстро затянувшиеся осколками льда. Первые мгновения воздух ещё дрожал от криков – отчаянных, захлёбывающихся, полных ужаса и боли, эхом отражавшихся от опор моста. Но они стихли быстро. Кто-то утонул сразу, кто-то попытался выбраться, но лёд сомкнулся над головой, течение унесло под белую корку, в чёрную, ледяную могилу. Никто не выплыл. Гарантированная смерть – медленная, холодная, безмолвная. Метель набирала силу. Снег валил густыми хлопьями, слепяще-белыми в сером свете зимнего дня, забиваясь в трещины брони моста, заметая следы взрыва. Ветер выл пронзительно, как раненый зверь, неся запах горелого пороха, машинного масла, мокрого металла и речной тины. На краю обрыва, у самой дыры, стояли они – одинаковые, как куклы с одной полки. Десяток девушек, все с длинными светлыми, почти платиновыми волосами, уложенными прямыми прядями, закреплёнными золотистыми элементами по бокам головы. Лица бледные, гладкие, одинаковые, с лёгкой, отстранённой улыбкой, которая не доходила до глаз, скрытых под сплошными чёрными повязками без узоров и вышивки. На лбу каждой – один и тот же символ. Костюмы чёрные, цельные и облегающие, с бронзово-золотыми вставками, подчёркивающими форму тела, больше похожие театральное платья. Они стояли неподвижно, в ряд, как марионетки на невидимых нитях, и смотрели вниз, на полынью, где ещё всплывали редкие пузыри и обломки вагонов. Та, что стояла ближе всех к краю, держалась тонкими механическими пальцами за погнутую балку, чтобы не соскользнуть на обледенелом металле. Она чуть наклонила голову. — Всё прошло отлично, строго по плану, — произнесла она довольно, голос звонкий, с лёгкой насмешкой, словно обсуждала удачную шутку. — Молодцы, девоньки. Чистая работа – ни следа, ни свидетелей. — Молодцы-то молодцы, — ответила другая кукла ровным, почти монотонным голосом, но с ноткой сомнения, — Но неужели ты правда думаешь, что этого хватит? Каслана переживал вещи и похуже. Падение в реку – это ж не конец, а так... неприятность. Первая усмехнулась, не отрывая взгляда от чёрной воды внизу, где пар ещё клубился над полыньёй. — Мне передавали свежие сообщения по каналу: он сильно измотан, еле на ногах держится, форма хуже некуда. Может, и выкарабкается из вагона, но дальше... Хе-хе-хе, — она хихикнула, прикрыв рот перчаткой, — Вполне есть шансы, что эта упрямая собака наконец сдохнет. Замёрзнет, утонет, или просто силы кончатся. Идеальный момент, девочки. Третья, сзади, шагнула вперёд – каблуки её ботинок стукнули по металлу. — Наивно так полагать, — отрезала она холодно, без эмоций, но с лёгким раздражением в тоне. — Нужно отправить отряды вниз по реке, прочесать берег, наблюдать хотя бы сутки. Ты сама хвасталась – момент идеальный, цель ослаблена. Нельзя всё профукать из-за твоей пустой самоуверенности. Если он выживет, вернётся и нас всех порежет. Первая резко повернулась, отпустила балку и шагнула ближе. — Чего-о?! — огрызнулась она, голос поднялся, стал визгливым от злости, глаза под повязкой наверняка сузились. — У меня пустая самоуверенность?! Да кто этот план вообще придумал, а?! Кто месяцами в связке со столичными группами сидел, каждый шаг этой цели отслеживал, каждый поезд проверял?! Я! Мой план идеален до последнего винтика, а ты тут вдруг разошлась, как будто не просто рядовой исполнитель, а какая-то стратег! Заткнись и делай, что велено, или я сама тебя в реку спущу – проверим, сколько ты протянешь, бестолочь! Она уже замахнулась рукой, пальцы сжались в кулак, но речь оборвалась резко. Голова её повернулась в сторону целой части моста – медленно, как у куклы на шарнирах. Зубы оскалились в злобной гримасе. — Вот же сучий пёс... — прошипела она тихо, но с такой яростью, что голос задрожал. — Выбрался скотина... Все остальные обернулись одновременно, синхронно, как по команде невидимого кукловода, повязки на глазах качнулись. В десятке метров от них, посреди колеи, на уцелевшем участке моста, стояла фигура в чёрном. Мокрый китель обледенел по краям, волосы прилипли ко лбу и щекам, вода ещё капала с рукавов на рельсы. Но поза была расслабленной, обманчиво расслабленной, плечи чуть опущены, ноги на ширине. От неё веяло угрозой – холодной, точной, как лезвие в снегу. В руках две длинные сабли, клинки которых слегка светились золотистым светом, отражая падающие хлопья снега и бросая блики на металл моста. Первая кукла открыла рот, чтобы крикнуть – губы растянулись в злобной ухмылке: — Эй, Каслана! Как водичка?! Холодновата, вер?.. Слова не успели вылететь полностью. Золотая вспышка – быстрая, как молния в метели. Фигура переместилась мгновенно, воздух свистнул, и первая кукла была разрезана пополам чистым, идеальным размашистым ударом. Тело её даже не успело осознать смерть: верхняя часть скользнула вниз, ударилась о рельсы с мокрым шлепком, глаза под повязкой всё ещё широко открыты. Он не останавливался ни на миг. Гнев пылал в его глазах. Не за себя, не за холод, что пронизывал до костей, а за тех, чьи предсмертные крики ещё эхом отдавались в голове: раненые, которые только-только поверили в тепло и покой, смех в соседнем вагоне, тихие разговоры о доме. Слух отключился – мир сузился до движения, до свиста сабель, до фигур впереди. Он двигался как вихрь: сабли мелькали золотыми дугами, разрезая воздух, металл, плоть. Одна кукла попыталась увернуться – шаг в сторону, рука поднята для блока, но клинок прошёл насквозь, оставив дымящийся след. Другая успела только пискнуть коротко, удивлённо, и голова её покатилась по снегу. Ни сопротивления, ни шанса: только короткие вспышки золотого света, хруст льда под ногами и тяжёлое дыхание в метели. Когда последняя марионетка рухнула, разрубленная от плеча до бедра, повязка слетела, открыв пустые, стеклянные глаза, сабли в его руках медленно растворились. Золотой свет угас, оставив лишь слабое свечение на ладонях, которое быстро потухло. Он сам упал сначала на колени, металл рельсов холодно впился в кожу сквозь мокрую ткань, потом на бок, прямо в сугроб, который уже заметал всё вокруг. Дыхание рваное, судорожное, грудь вздымалась тяжело, пар вырывался облаками. Мокрый насквозь, тело дрожало от холода, от усталости, от всего сразу. Глаза жгло. Слёзы катились по щекам, горячие на морозе, замерзая на ресницах. За себя – ни капли. За других. За тех, кто остался подо льдом, в тёмной воде. За тепло вагона, которое оборвалось так внезапно. За смех, который он слышал всего несколько минут назад и который теперь никогда не вернётся. И это всё из-за него… Метель усилилась, засыпая тело толстым белым слоем, заметая чёрные костюмы кукол и золотые следы на снегу. Река внизу молчала, только ветер выл в разорванном мосту.