Crybaby

— Не залипай, — перед Осаму появляется миска с горячим омлетом, и он быстро скользит взглядом по руке, только что поставивший на стол. Сильная рука, знакомая серая футболка, темные волосы на затылке… — Атсуму, если ты думал, что я прощу тебе то, что ты взял мою футболку, то ты ошибаешься. И наглые глаза. Но не настолько, как обычно, поэтому Осаму не продолжает гнуть эту линию. Слишком блестит золотистая радужка, и у такого обычно не много истолкований: либо брат что-то задумал, либо хочет драться. Драка на кухне родного дома — не очень затея, поэтому Осаму просто надеется, что ему ничего не подсыпали в омлет и не поменяли все учебники в рюкзаке. Омлет, что странно, оказывается не пересоленым и вполне съедобным. Учебники и тетради на месте. Вдвойне странно. — У тебя уже паранойя, — Суна вскидывает одну бровь и усаживается на подоконник в коридоре школы. — Это продолжается уже полторы недели. Ты можешь припомнить хоть неделю, когда он себя так вел? — Атсуму постукивает пальцами по колену, глядя на проходящих мимо учеников. — Просыпается раньше, не занимает ванну, почти не берет мои вещи, вся моя еда на месте. В том числе пудинги, карамельные, он же знает, что я их не ем! Мия одергивает себя, понимая, что повышать голос раньше не входило в его привычку. Как и в привычку брата брать второй зонт, который он недавно учтиво сунул ему в рюкзак. Это и стало спускным крючком для того, чтобы выпустить всю истерику Осаму наружу. — Может, он повзрослел? — Ринтаро сводит просяще брови, и Осаму понимает, что тот просто устал от разговора. «Люди не взрослеют в один момент». А он точно мог сказать дату и время, когда с братом стало что-то не так. Десять дней назад, 6:35 прозвенел будильник Атсуму, он собрал некоторые вещи и ушел из комнаты. Осаму достал мобильный из-под подушки и сонно посчитал, что сна еще остается 25 минут, можно обратно упасть на подушку и подремать. Мало ли что брата кольнуло в зад, может, решил бегом заняться. В семь утра ванна была свободна, а шампунь Осаму не тронут. Странно, обычно они едва ли не наперегонки бежали сюда, чтобы побыстрее собраться и немного позалипать в телефоне. Идея с бегом отпала — кто моется до тренировки? Хотя, он тот еще придурок, все возможно. Выйдя из душа, Осаму услышал голос матери и брата с кухни, и почувствовал горьковатый запах кофе и, кажется, паприки. Брат помогал матери с завтраком, правда, к плите его никто не подпустил, так что он просто готовил кофе. Две чашки. После чего вторую протянул Осаму, и он оказался: 1) не соленым; 2) не слишком крепким; 3) не слишком сладким. — Ну и где ты провинился? — спросил Мия, глянув на брата сквозь поднимающийся пар от кружки. Тот лишь непонимающе свел брови и пожал плечами. — Саму, не будь таким категоричным, — мама лучезарно улыбнулась, и принялась раскладывать горячий рис по тарелкам. — Ма, он горячий, — Атсуму тут же оттеснил ее от плиты и взял у нее лопатку и тарелку из рук. — Обожжешься. Атсуму — прекрасный связующий. Поэтому Осаму понимает, что ни в одном его движении, ни в одном слове нет ничего случайного. А тем более, в такой резкой перемене тактики. Но Мия бесится, что никто, кроме него, этого не понимает и не замечает, все уверены, что это просто одна из его сторон. Осаму смотрит на зонт, до этого лежащий в рюкзаке, крутит его в руке, слыша вокруг щелчки чужих зонтиков. Начались дожди, резко, ливневой стеной, а он думает лишь о том, что с братом что-то не так вместо того, чтобы банально утром посмотреть на прогноз погоды. Может, это просто невроз, и люди действительно могут меняться? Он уходит с последнего урока, и никто этого не замечает. Уходит в ливень, сливаясь с толпой таких же зонтов и плащей, и никто не замечает его пропажи, словно звук капель, бьющихся об крышу, скрал и звук его шагов. Дома Атсуму подсовывает ему под нос конспект с материалом урока, с которого он трусливо сбежал, чтобы не идти рядом до дома. Идиот. А конспект подробный, очень, с такими словами, некоторые из которых брат даже неправильно написал. С пометками разными. Наверное, переписывал каждое слово учителя, потому что сам он в химии — ни в зуб ногой. — Уверен, что ничего не хочешь мне рассказать? — холодно спрашивает Осаму, отвлекая Тсуму от домашки по английскому. — Ты слишком палишься со своей добротой. — Могу рассказать то, что из-за тебя мне пришлось соврать классному про твой резко заболевший живот, чтобы твоего трусливого побега никто не заметил, — равнодушно говорит он, откладывая тетрадь в сторону. — И куда ты смылся, не предупредив? Не будь Суны в классе, то решил бы, что вы наконец на свиданку пошли. Он усмехается своим словам и принимается крутить ручку в пальцах, глядя на брата. Осаму игнорирует шпильку про Ринтаро, и так же смотрит в ответ, поджав губы. — Ты не ответил мне на вопрос. — Да не «доброта» это, успокойся. Просто ты меня уже готов монстром считать, придурок. Всего-то из-за футболок и йогуртов, — Атсуму вновь придвигает к себе тетрадь и вместо перевода начинает вырисовывать узоры на полях. «Никаких серьезных разговоров» — это значит сей жест. Он не хочет делать домашку, не прочь позаниматься ерундой, но тема разговора ему не нравится. Осаму вновь принимается за химические уравнения, но с каким-то тянущим ощущением внутри. Вина. В этот раз облажался он, стараясь всем и каждому выставить брата как волка, что активно притворяется овечкой и точно хочет кого-то сожрать. Кислоты все никак не хотят превращаться в соли, а мозг Мии воспринимать любую информацию. Гордость же говорит о том, что извиняться ему не за что, брат и вправду мог просто сказать о своей обиде, а не переобуваться в воздухе. Но когда тот идет к дверям, потягиваясь, с языка Осаму слетает: — Прости, я уже слишком паранойю. И можешь не просыпаться раньше моего, мы же и так всегда успевали. В ответ он получает лучезарную улыбку Атсуму. — Да забей, мне не сложно, — он легко отмахивается и выходит за дверь, оставляя Осаму в комнате, наполненной лишь звуками дождя из-за окна и морем совместных с братом воспоминаний. В пасмурную погоду он всегда ложится раньше привычного, потому что эти звуки до невозможности убаюкивают, а постоянный полумрак за окном умело обманывает биологические часы, уверяя, что уже достаточно поздно. Поэтому он не обращает внимания на то, что Атсуму сидит в кресле, пялясь в телефон, вместо того, чтобы лежать на втором ярусе под одеялом. Осаму лишь поворачивается спиной и просит выключить свет. На самом деле, он и со светом может уснуть, но просьба уже привычна, и сама слетает с губ. Свет через пару секунд и звуков шагов потухает. Осаму проваливается в сон, словно в чужие теплые объятия. Ему ничего не снится, кроме дождя, проливного и громкого. Он теплый, тропический, но вскоре становится все прохладнее и прохладнее, и появляется слабый ветерок. Начинает сводить запястья, словно Мия — старик, у которого суставы отзываются на погоду. Он открывает глаза, но боль все еще не сходит, а одеяло, наверное, валяется где-то на полу. Наверное, скинул. Осаму хочет было нагнуться и достать его, как чувствует, что те связаны. Не сильно, ничего не пережимая, обычная бельевая веревка обвивает запястья и приковывает к спинке кровати. — Тсуму, что за херня? — голос еще сиплый после сна, но он уверен, что брат услышит. Больше, сука, некому, только он может провернуть подобный бред. — О, ты проснулся, — возле уха раздается шепот, и волна горячего воздуха скользит по коже. — Это я. И не кричи, родители спят. Глаза постепенно привыкают к темноте, и Осаму может разглядеть силуэт брата, стоящего у кровати. — Придурка кусок, как знал, что надолго тебя не хватит. Развязывай давай, — он не паникует, отлично зная, что тот сейчас немного повыпендривается, подразнится и отпустит. И все встанет на свои места, и Осаму окажется прав насчет того, что брат не бывает таким добреньким. — Не хочу. На задор в чужом голосе он лишь закатывает глаза и дергает руками в надежде на то, что узел не настолько крепкий. Но веревка не поддается, наоборот, все больше затягивается на тонких запястьях. — Ты просто не хочешь верить в то, что я не сделаю ничего плохого, — широкая ладонь ложится на щиколотку, и Мия дергает ногой, скидывая ее с себя. Ноги не привязаны, но ощущение, словно налиты свинцом. Ему страшно. От этого голоса, и слов, попадающих в самую точку, но так разнящихся с действиями. Осаму не верил в то, что Атсуму может быть просто мил к нему, и винил себя за это, но сейчас… Не хочет верить в то, что был прав. Брат ведь не сделает ничего действительно плохого с ним? — Тише, — повторяет Тсуму, кровать проседает, а на ногу снова ложится рука. Скользит выше, а когда Осаму пытается брыкаться, то прижимает плотнее к постели. — Я не сделаю ничего плохого. Тяжелый свинец растекается по всему телу, даже заставляет губы слиться в одну тонкую полоску. А наглых рук становится две, и они почему-то стаскивают с Осаму белье. Он брыкается, и только открывает рот, чтобы закричать, на губы ложится рука и прижимает голову к подушке. — Разбудишь родителей. Я могу развязать тебя быстрее, чем они придут, а вот как ты им все объяснишь, м? — он готов поклясться, что разглядел в темноте наглую ухмылку брата. Не видя глаз, ничего, кроме силуэта, увидел улыбку. Изо рта все же вырывается крик, скорее походящий на хрип, и едва ли громче дождя за окном. — Тебе будет приятно, — от этих слов пробивает на крупную дрожь, но она тут же унимается, стоит… Это губы? Осаму широко распахивает глаза, когда он чувствует прикосновение губ и влажного языка на члене. Он ошеломленно поднимает голову и смотрит вниз, и видит лишь очертания Атсуму у своего паха. Но чувствует горячий язык и мокрые пальцы, поддерживающие его лежащий член. — Нет-нет-нет-нет, — шепчет он, словно в бреду. Пальцы на члене двигаются умело, совсем немного сжимая, язык скользит по обнаженной головке. Нет. Нет. Нет, он не может такое терпеть, такое нельзя допустить, такого не должно происходить. Но он ничего не докажет и не объяснит. Ему остается лишь лежать и сгорать от стыда, понимая, что на каждое движение брата отдается тянущим ощущением в паху. — Тебе ведь нравится, — горячий воздух в этот раз проходится не по уху, а по бедренной косточке, куда тут же утыкаются теплые влажные губы. Рука скользит по члену, а поцелуи поднимаются все выше. Атсуму раздвигает бедра Осаму, усаживается между ними, ткань его шорт проходится по нежной коже, едва ощутимо и прохладно. Ни одного грубого жеста. И от этого хочется взвыть. «Саму, не будь таким категоричным» — звучит в голове голос матери. У него не будет ни одного доказательства. Губы скользят все выше, мягко посасывая, наверняка не оставляя ни единого засоса на светлой коже, ни пятнышка, ни укуса — зубы Осаму чувствует лишь когда брат добирается до сосков, покусывает их. Ощущение невероятно странное: будто его щекочут изнутри, где-то в районе солнечного сплетения. Ладонь пропадет с члена, и Мия облегченно выдыхает, надеясь, что пытка уже закончилась. Но обе руки тут же появляются с обеих сторон его головы, а Атсуму нависает сверху, все так же в своих чертовых шортах, что в этот раз тканью скользят по вставшему члену. И правда — усмехается. Брат припадает губами к шее, и медленно ведет губами выше, к уху. Осаму рефлекторно сжимает колени и резко отворачивает голову, понимая, что до добра это не доведет. Но тут же рука настойчиво отворачивает ее обратно, крепко взяв за подбородок. Губы, а затем и зубы скользят по внешнему хрящу, язык обводит раковину и скользит внутрь, пробивая на дрожь. Чужое шумное дыхание становится громче дождя, громче собственного дыхания и мыслей. Когда Атсуму оставляет поцелуй на уголке губ, Осаму начинает резко крутить головой по сторонам, то и дело повторяя «нет», дергается всем телом, но Тсуму сразу ложится на него, придавливая и прекращая чужие движения. — Не хочешь поцеловать родного брата? — смешок. Тут же с тела пропадает тяжесть, кровать больше не прогибается под непривычно большим весом. Осаму не слышит шагов по комнате, и тихо всхлипывает, когда Атсуму вновь садится рядом на кровать. Губы вновь обхватывают головку члена, скользят ниже, направляя ее к небу. Руки скользят по бедрам, ягодицам, торсу и груди, но Осаму ощущает это так, словно по нему размазывают грязь. Хочется убежать от этих распаляющих прикосновений, хочется помыться. Мия вздрагивает, слыша тихий незнакомый щелчок. Сначала он подумал, что Атсуму его фотографирует, но, подняв голову, он не видит света от мобильного. И даже немного разочаровывается: если бы все это затевалось ради фото, то на нем же и закончилось. Атсуму вновь раздвигает его ноги и садится между ними на колени. На его ногах уже нет шорт, Мия уверен, что не чувствует той ткани, и это настораживает. В груди поселяется страх, разом стянувший все нервы, как струны. Неожиданно меж ягодиц скользит палец в чем-то холодном и неприятном, сладко пахнущем, и Осаму сразу же сжимается и принимается брыкаться. Кажется, даже удается куда-то ударить брата пяткой, но тот сразу же перехватывает руками ноги. Левая щиколотка оказывается в той же противной субстанции, и желание помыться усиливается в разы. — Разве я сделал тебе хоть на секунду больно? Почему тогда ты так поступаешь? — и в довесок к своим словам Атсуму отпускает его ноги. Осаму заполняет иррациональное чувство вины, даже стыда, и страха. Он запутался, слишком. Рука вновь проходится меж ягодиц, но теперь Мия никак не реагирует на происходящее. Он не ощущает ничего, даже слез, скользящих по собственным щекам, ни пальца, медленно проникающего внутрь. Лишь когда горячие губы собирают слезы со щек, на него наваливаются все ощущения разом, и слез становится еще больше. — За что ты меня ненавидишь? — это единственное, что говорит Осаму, давясь слезами. — За то, что я тебя люблю, — Атсуму совсем рядом, напротив его лица, припадает к его щекам, глазам, сцеловывает каждую слезу, а после и припадает поцелуем к губам брата, заглушая его всхлипы. Палец внизу с каждым движением заходит все дальше, плавно, разжигающе, и теперь к тянущему ощущению в паху добавляется и жар, распостраняющийся по всем внутренним органам. Потом добавляется второй палец, такой же влажный, и они двигаются туда-сюда, прямо по горячему нутру. Осаму кажется, что он уже вечность горит в этом огне, варится в адском котле из телесных ощущений: поцелуи, касания, пальцы, слезы. И ни секунды ему не было больно. А от этого еще противнее по отношению к себе. — Ты такой красивый, — говорит Атсуму во время очередной фрикции, когда пальцы почти выходят наружу. И вдруг внутри становится пусто, ничего, кроме жара и смазки. Осаму хочется подвигать бедрами, но вместо этого он лишь закусывает губу. И прокусывает ее до крови, когда чувствует головку, упирающуюся в самый проход. Он морщится от боли в прокушеной губе и распирающих ощущений внутри, когда член Атсуму постепенно проникает внутрь. Но не больно. Неприятно, на самой грани, но не больно. — Горячо, — шепчет на ухо Атсуму, войдя полностью. Он не начинает двигаться сразу, на некоторое время замирает, дает привыкнуть, и лишь затем начинает движения. Медленные, почти тягучие, будто действительно заботится и любит Осаму. Целует его губы, собирая кровь и слезы, громко выдыхает каждый раз, как двигается навстречу чужому телу. Выдохи громкие, провокационные, но едва ли их можно услышать за начавшейся грозой на улице. Осаму слышит и свои громкие выдохи, становящиеся все более рваными с каждой фрикцией. А когда в какой-то момент неожиданно внутри появляется что-то, словно прошибающее электричеством, отдающее ощущениями в пах, едва ли не вскрикивает. И разряды становятся все сильнее, с каждым движением Атсуму, и они приводят в небывалое замешательство: это приятно. Осаму приятно, несмотря на происходящее. Слезы вновь появляются на лице, и их становится все больше с каждым движением члена внутри. А эти движения становятся все глубже и чаще, до искр из глаз. Ладонь Атсуму ложится на член Осаму. Большим пальцем он проходится по головке, затягивая возбуждение в тугой узел, а затем скользит по стволу, и так по кругу, дополняя все новыми движениями внутри. Но уже без размашистых фрикций, он просто участил темп, вколачиваясь все так же глубоко. Осаму же лишь сжимает колени и кусает губы, разрывая их в кровь, как единственный акт ненависти к себе. — Ну же, давай, — ладонь на члене двигается все быстрее, не давая и вдохнуть, затапливая все тело возбуждением. — Нет, — Осаму отрицательно машет головой в подтверждение своим словам. — Кончай, — шепот в самое ухо, и зубы Атсуму в ту же секунду прихватывают раковину. И в секунду все исчезает. Нет ничего, кроме звука дождя за окном и тихих шлепков кожу о кожу. Это так пошло, что огонь приливает к щекам пуще прежнего. А уже через секунду не остается и этих звуков, ничего, кроме тихого стона Осаму. Он сжимается всем телом, когда кончает, поджимает пальцы на ногах и сжимает кулаки. Горячая сперма обжигает живот и становится крайней стадией, кричащей о том, насколько же Осаму грязный. Мыло не поможет. После тишины резко появляется стук в ушах и ощущение бьющегося сердца прямо в горле. Кожу живота вновь опаляет чем-то теплым, и, опустив взгляд, Мия понимает, что это только что брат кончил туда, когда он сам только недавно излился. Затем вновь горячие губы и шершавый язык, только уже в этот раз слизывающий сперму с Осаму, всю ту смесь, что получилась. Он не дергается и молчит, ощущая себя, как порванная кукла, не дергается, когда губ вновь касается поцелуй, глубокий и солено-горький. — Я просто люблю тебя, — веревка с рук спадает, а пальцы стирают последние слезы со щек. Осаму сворачивается клубком, подтягивая к себе ноги, и поднимает взгляд на Тсуму. Темный силуэт, но он настолько близко, что он может рассмотреть его лицо, на котором нет ни следа происходящего: ни кровоточащих губ, ни дорожек от слез, ни опухших глаз. — А ты мне не хочешь верить. Позже по лицу, животу скользят влажные салфетки, в губы упирается горлышко бутылки с водой, позволяя сделать желанные глотки, тело согревает упавшее до этого одеяло, а руки Атсуму растирают болящие натертые запястья. — Спи. Я скажу завтра матери, что ты немного приболел, останься дома, — Тсуму оставляет поцелуй на чужом виске, прежде чем Осаму падает в сон, как в забытье.