Одуванчики нас будут помнить.

Лишь слабый стук каблуков, что раздаётся где-то позади. Кажется, светло и спокойно. Так и полагается в этом городе свободы. Любимое выражение магистра Джинн о детях, что выросли в стенах Мондштадта: «дети свободы», как много это значит. Но какой ценой? Именно сейчас бирюзовый плащ вроде обычного барда-бродяжки, который неизвестно как получил свой глаз Бога, развевается на ветру. Никому неизвестно чем он заслужил благословение богов. То ли он слишком много времени отсидел в таверне, то ли играл на своей верной лире, ради яблок. Все знают его, как попрошайку. Мастер Дилюк никогда не рад встретить этого музыканта-поэта в стенах «Доли Ангелов». Или просто слегка раздражен. Кто знает, что на уме у этого богача. Но сейчас, кажется, чудесному свободному городку грозит опасность. Что такое, Мондштадт? Плохо себя чувствуешь? История гласит, что война Архонтов была около 2000 лет назад. Ну, так говорит история. Сами мы, конечно, точных чисел не знаем. Архонтов ещё никто не видел. Что уж говорить о жителях Мондштадта, архонт которого так давно не посещал этот отбитый городок. Вот, что действительно называется «забытая богом страна». Именно поэтому, этот удивительно смелый бард-бродяжка отправляется вместе со всеми войсками. Немного опоздал, конечно, но лучше поздно, чем никогда. Чудесное небесное крыло, куча стрел и элементальные навыки, вот и весь набор. Но только топот каблучков. — Венти! Ах, да. Познакомьтесь. Этого молодого пьянчугу зовут именно так. Видимо, не такого уж и молодого, раз ему позволяют покупать по 30 с бóльшим бокалов. Хотя, на вид ему лет 13, честно говоря. Но знает он явно не мало. Сочинить столько песен, да наложить музыку на стихи собственного сочинения — тяжелая работа. Только вот Мондштадт не только город свободы, но и город бардов. А также, город вина. Удивительно, но этот чудо-Венти легко подходит подо все данные критерии. Ох, как чудесно вино из одуванчиков. О нём отдельно можно написать целый сборник баллад, да рассказать столько преданий… Юноша оборачивается на собственное имя, из-за чего косички слегка касаются щёк, но сильно не мешают и он вновь расплывается в своей невероятно обаятельной улыбке: — Путешественница? — он чуть тянет своим певчим голоском имя молодой дамы, что, хоть и молода, но вовсе не по годам стоит её судить, ведь столько спасённых городов за её спиной. — Ты вовремя, ведь ещё немного и я бы уже испарился с первым лепестком цуйхуа. — он хихикает и прикрывает глаза, всё также улыбаясь. Страшно, конечно. Бесспорно страшно. Где ты появишься потом, доживёшь ли. Всё-таки, ныне ты действительно просто бедный бард-бродяжка без собственного сердечка-железки в груди. Теперь оно у тебя одно и его работа — отбивать кровь по венам. Люмин лишь слабо сжимает руки в кулак и чуть жмурится, будто слова об уходе совсем давят ей на больное. — Не уходи. — всё, что может выдать её хрупкий трясущийся голосок. Да, конечно, юнец удивлён, ведь услышать такие слова можно совсем редко. Где бы он не появился, кроме как на площади напротив собора, всюду его захотят прогнать. « Ох уж эти попрошайки»; «Много бардов развелось»; «Опять этот пьяница»; « Я тебе наливать не буду» и всё в этом роде. Конечно. Когда ты Анемо Архонт — ты нужен народу. Ох уж это божество, ведь на нём держится наше государство! А вот когда ты бесполезный бард-бродяжка: никто и монетки не кинет тебе в стакан. Никто и не вспомнит, если ты будешь лежать где-то в вольфендоме, разорванный дикими волками. — Ха-ха, тебе от меня что-то нужно? — Венти так беззаботно улыбается, что хочется плакать, ведь на душе совсем не то. — Ты... можешь не уходить? Пожалуйста. — её голос совсем стихает. — Возможно мне бы не хотелось покидать Мондштадт, но я знаю, что должен отстоять нашу свободу любой ценой, так что... не могу задержаться, — юнец улыбается. И в правду. На деле, так много причин. Просто так бросить родной городишка, где все люди трясутся в домах, боясь, что вот-вот тут появятся люди из Снежной, устроят разгром и погибнет, то ли их сын, то ли возлюбленная, то ли кот, то ли отец. И вспомнить своего друга. Ах, ты был таким сильным. Наверное, мне есть чему научиться. Каждый день видеть чужой облик, как 2600 лет назад, ведь так? Где-то сейчас летают кучу пылинок на этих бедных элементалях. Ох уж этот ветер, он ведь тоже может чувствовать. И если люди натягивают шапки, платки, да капюшоны, если волосы разлетаются на множество сторон и закрывают взор, то этот чудный бард предпочитает встать по направлению ветра, прикрыть глаза, что начнут слезиться, да вдохнуть полной грудью. Сердцебиение в такие моменты успокаивается, ведь ты отдаешь отчёт своим действиям. Лишь ты и твоё тело. Вдох — выдох. Иногда мы не позволяем себе наслаждаться моментом. Мы куда-то бежим, спешим. У нас ведь нет ни секунды взглянуть на небо и посчитать сколько птиц в караване. Никто ведь не знает сколько волос на нашей голове? Разве кто-то хочет этим заняться? Сколько крупинок сахара в пачке на 1000 грамм? Как забавно дергаются струны, когда на площади бард в своём плаще играет лёгкую мелодию и поёт о каждом моменте прошлого. Нам всем всё равно, мы куда-то спешим. Будто чего-то не успеем. А он всё успеет. 2600 лет, а он всё боится, что что-то упустил, что-то не доделал, что-то сделал неверно. Разве можно так просто отпустить свои мысли? Они будут лежать на тебе грузом, ведь даже тело не твоё, а того, кого ты так сильно любил почти три тысячи лет назад. А ведь ты даже чувствовать не умел. Глупый, бесполезный, никчемный элементаль. — Я знаю, но я боюсь. Я не хочу, чтоб ты пострадал. Это опасно. Ведь этот город — твой. Твоей души и сколько баллад ты еще не спел. — слова льются, словно мёд и уносятся куда-то далеко-далеко дуновением ветра. — Потому и иду, Люмин. Это мой город, а значит — моя война. — хочется мыслить совсем беззаботно, как дети, но вот что-то не выходит. Знать, что вся свобода рухнет - тяжело. Столько всего ты не решил, а вроде уже всё сделал. — Так что, у нас каждая минута на счету. Думаю, мне пора отправляться, а ты останешься с остальным отрядом Ордо Фавониус, моя принцесса ветра. — юноша улыбается и, чуть присев, касается губами чужих пальцев и своими миленькими туфельками поворачивается к путешественнице спиной. И вот, хочется идти, как сзади что-то слегка давит, да и ноги подкашиваются. Юнец валится на мягкую траву, среди кучи одуванчиков и распахивает глаза. Чужие тонкие пальцы касаются плечей и уверенно давят к земле. Неловко, так что, Венти старается слегка развернуться, что выходит, но совсем беспомощный он валится на землю спиной к траве, а немного семян одуванчиков пролетают мимо чужих глаз. Кажется, не так это должно было закончиться. 2600 лет, а дама к полю одуванчиков тебя ещё не придавливала. И, конечно, он человек и его чувства — человеческие, так что, юноша чуть в панике распахивает глаза и едва ли, но заливается краской. Конечно, во время спасения Двалина он уже множество раз падал, но с такой стороны Люмин он ещё не видел. Даже сказать нечего. Так что, в такой неловкой тишине летят секунда за секундой, и, вероятно, пролетает около шестидесяти секунд и тишина прерывается, будто бы скулящим голоском светловолосой путешественницы. — Я… я не знаю, что это, Венти. И я не знаю, как назвать всё, что я чувствую. Я обошла столько по всему миру, но я ранее не сталкивалась с подобным. Я всегда хотела найти своего брата, хоть и знала, что он забытый архонтами злодей, я встречала столько препятствий и я не раз спасала Мондштадт, но я совсем не хочу тебя отпускать. Каждый раз, как я не замечала тебя на площади меня охватывала тревога, ты никогда не выходил из моей головы и я всегда боялась за тебя. Я ненавижу Синьору за то, что она сделала с тобой и, вероятно, может быть я не чётко понимаю свои чувства, но точно могу сказать, что люблю тебя, Венти и никогда не хотела бы подвергать опасности. Я всегда хочу тебя защищать и никогда не хочу отпускать. — еë руки дрожат на чужих плечах, а взгляд этого бедного, растерянного признанием барда, просто остаётся на месте чужих блестящих глаз. — Синьора не сделала ничего страшного. Это её работа, а я устал жить в этой божественной «вечности». Ты ведь знаешь, что вечная жизнь — вечные страдания и ни к чему это не приведёт… — кажется, голос юноши тоже дрожит. Но, наверное, проблема в том, что на нём сидит дама, что его, уже давняя, подруга, которая только что призналась ему в собственных чувствах. В голову не приходит ни одной разумной мысли. Что можно сказать? Ты знаешь так много слов, ты написал столько песен и стихов, но ни одно слово не приходит на ум. Хээй? Девушка слегка сдвигается, садясь на чужие колени и позволяет возлюбленному подняться со спины и посмотреть в эти родные глаза, в которых смешалась вечность, неловкость, ветер и что-то ещё. Что-то, что таится где-то в глубине души. Наверное, одиночество? Да, ведь ты прожил так много и повидал так много дам, но ни одна из них не завоевала твоё сердце по-настоящему, верно. И сейчас ты слышишь эти слова и думаешь « правда ли это? » Ты не привык к чужой любви, ты привык к тому, что тебя отвергают. Без сердца бога ты снова никому не нужен и это ужасно. Ужасно, что его забрали и то, что ты вновь лишился частички своей души. Юноша касается руками чужих колен и смотрит в глаза Люмин, где видны любовь и слёзы. Любовь и слёзы. Это всё, что сейчас на её светлой душе. Пройти через столько и вновь вернуться в Мондштадт. — Ты знаешь, ты ведь вовсе не бессмертна. В моей архонтовской жизни у меня было столько девушек и я всех потерял. Никто из них не стал частью моей души, почему я всегда и чувствую себя одиноким. Разве ты хочешь быть со мной обреченной на один и тот же конец? сможешь ли ты подарить мне вечность? Ох, лучше вслух это не спрашивать. Золотые глаза сосредоточены на чужих и поджимая губы, леди опускает взгляд на чужой воротник: — Мне плевать. Мне плевать, сколько девушек у тебя было до меня и всё, чего я боюсь — сделать тебе больно. Но, знаешь, я ничего не сделаю со своими чувствами, так что просто позволь мне любить тебя и знай, что если мне снова придётся обойти весь мир, то я буду искать тебе сесилии отовсюду. Бард вновь расплывается в лучезарной улыбке: — Они растут только в Мондштадте. — Я наберу тебе букет с каждого уголка этого чертового города свободы. Венти улыбается и поднимает руку, взмахивая своими тонкими пальцами. Он слегка водит ими по воздуху, срывая ещё жёлтые одуванчики своими анемо навыками и в воздухе перевязывая их, создав венок. Завораживающее зрелище, от которого путешественница совсем не отводит взгляда, но длится оно не дольше секунд двадцати. Последний штрих, легкий взмах руки в сторону дамы и венок из одуванчиков касается чужих волос. Девушка впервые, за их встречу улыбнулась, а бард-бродяжка так и не перестаёт. — этот венок для тебя, моя ветряная астра. — он улыбается и чуть отодвигает чужое тело от себя, дабы подняться с травы. — Ты знаешь, что одуванчики считаются цветами счастья и свободы? А ещё их дарят, если... — Венти не успевает договорить, как русая леди продолжает: — В знак того, что человек испытывает к тебе только теплые чувства и… хочет увидеть снова. — последние слова снова даются ей трудно, ведь ясно, к чему этот уверенный парнишка ведёт. Он хихикает: — Кто тебе об этом рассказал? Флора? Или Лиза прочитала? — Эмбер. — тихо выдает путешественница. Да. Лучшая подруга дарила на свой праздник ей одуванчики, а она запомнила. Но никогда ещё ей не дарили одуванчики в столь драматичной обстановке. Юнец улыбается: — Я не могу подарить тебе своё сердце физически. Даже сердце бога у меня отняли, но я могу подарить тебе этот венок. Я не оставлю Мондштадт, но не забуду о тебе. — бывший архонт слегка сжимает чужую ладошку в своей и мило улыбается. — Пообещай, что ты вернёшься. — выдыхает девушка. — Обещать не могу, но я буду стараться, чтоб вернуться и подарить всему городу мирное небо на ещё тысячи лет, а нам с тобой сложить всë, что захочешь у ног. — поэт улыбается и отбрасывает косички. Он касается чужих щёк и коротко чмокает чужие губы из-за чего Люмин чуть щурится от неожиданности. Она некоторое время оставляет свои ладони на чужой шее, но после отпускает. — Я люблю тебя, моя принцесса ветров. — выдыхает Венти и, осторожно раскидывая руки, поднимается на ветряном потоке и также испаряется в воздухе, оставив за собой лишь пару травинок и листков цуйхуа, да берёз. Перед глазами Люмин всё расплывается. Кажется, она сейчас разрыдается, но ничего. Ничего страшного. Неизвестно вернётся он или нет, но одуванчики всё запомнят. А ветер разнесёт воспоминания по всему Тейвату вместе с семенами.