Индеец Шо и малышка Холли

Восемь пятнадцать, погода ветреная: в это время аэропорт Цинцинатти, округа Северный Кентукки, был полон людей. Из многочисленных телетрапов только что прибывших самолётов через гейты текли их непрерывные потоки. Люди были похожи на реки; реки, гудящие множеством голосов, мужских, женских и детских, реки со множеством рук, ног и лиц. Прилетевшие послушно двигались по полупрозрачному гейту вдоль заграждений, торопясь получить свой багаж, увидеться с встречающими или сесть на такси. Над головами парили голограммы терминалов, отчитывающихся о взлетах и посадках самых разных самолётов. Холли прибыла из Флориды на рейсе 747-V только с ручной кладью и неизмеримо более тяжёлым багажом переживаний на сердце. Загорелая, с царапинами на лице, разумно покрытыми тонким слоем крема, с немного диким взглядом — после нескольких дней в прерии только рядом с Шо она словно отвыкла от людей — Холли выглянула из очереди, скопившейся у ворот гейта номер пятнадцать. Там, поверх людских затылков, она заметила привычную фирменную фуражку, которая принадлежала Самсону, андроиду её отца, и впервые за много часов улыбнулась. Нет, Холли не покоробило, что родители или брат с сестрой не приехали встретить её в аэропорт, и она была рада получить от Кайла простое сообщение перед взлётом: «Малыш, не смогу за тобой заехать, много работы в компании твоего папы. Целую, увидимся вечером». У неё не было сил смотреть на Клая после Шо. Она понимала, что это всё очень нехорошо, но не могла с собой ничего поделать, и написала ему, что лучше они увидятся завтра — а может, и на выходных, ведь она так устала, в этом парке. Клай согласился. Он всегда соглашался, и он давал Холли много личного пространства. Прежде она это очень ценила. Теперь не знала, как ей быть: она чувствовала себя пленённой им, только в плену этом, несвободная, она оказалась никому не нужна. До неё дошла очередь. Андроиды на рамках металлодетектора просканировали её багаж и вежливо впустили в зал. Тотчас Холли, почти совершенно не хромая — хорошие залечивающие пластыри «БелТекс» быстро исцелили её несчастные раскровленные ноги — поспешила к Самсону. Он с мягкой улыбкой пошёл ей навстречу. Холли была счастлива обнять кого-то родного и близкого так крепко, как могла. Она прижалась к его массивному торсу, положила щёку на грудь и почувствовала тёплые, душевные объятия в ответ. — Как давно я тебя не видела, Самсон! — произнесла она ласково. — Мисс Холли, мы вас заждались! Счастливого приезда! — он мягко отодвинул её и забрал сумку. — Как вы добрались? — Прекрасно. В самолёте кормили. — Я хорошо знаю вас, мисс Холли. Вряд ли вы ели то, что там давали. Она задорно рассмеялась. Самсон повёл Холли к выходу, мягко отстраняя толпу от своей молодой хозяйки; высокий темнокожий мужчина с ровным, спокойным взглядом, короткой стрижкой, в тёмном костюме-двойке с форменной нашивкой-треугольником «Киберлайфа» на груди и плечах — и с голубым диодом на виске, он был знаком Холли до каждой морщинки, до каждой полуулыбки в уголках губ, их андроид-дворецкий. Он способен был в одиночку выполнять много самых разных функций, от уборки в доме до сиделки и охранника, но для этого Манфреды держали двух других андроидов. Самсон был больше, чем просто прислугой: почти уже член семьи, пускай и неживой, а синтетический, созданный из пластика и наполненный тириумом. В своё время — передовая модель, стоившая больших денег, теперь он, конечно, устарел, но отец никогда не думал о его замене. Впрочем, не менял он и свой ретро-мустанг, который обожал всей душой: он вообще прикипал ко всякому старью. На стоянке аэропорта их ждал родительский белый «Кадиллак» новой модели. Сумку Холли Самсон убрал в багажник, затем открыл хозяйке дверь на заднее сиденье. Устроившись удобнее, она подождала, когда Самсон займет место водителя, что, впрочем, было излишним: машина на автоуправлении в шофёре не нуждалась. Тем не менее, из вопросов безопасности Самсон всегда был там: требование хозяина, отца Холли, который доверял механизмам и автоматическим процессам, но не во всём. — Тем, у кого есть руки и голова, и кто может обработать экзафлопс информации в секунду, я доверяю чуточку больше, чем самоходному пылесосу в корпусе рестомодной тачки, — улыбаясь, говорил он. Холли и Самсон отъехали от здания аэропорта, свернули на широкую дорожную полосу и направились по скоростной трассе сразу за город, к особняку, где жили Манфреды. Холли обернулась и взглянула туда, где остался город и её квартирка в самом центре модного района, полного ресторанов, спортивных студий, магазинов, музеев и ночных клубов. Всё это сейчас не влекло её; она даже хотела спрятаться на некоторое время в родительском доме. Пейзаж за окном — равнина, окружённая у дороги низкими кустарниками и чахлыми деревьями, и утреннее небо — пусть очень смутно, но напомнили ей прерию. Самсон знал Холли с раннего детства. Ей не было трёх лет, когда отец купил его с конвейера завода «Киберлайф». Тогда ещё собственный андроид был игрушкой для богачей; немногие могли позволить себе робота в личное пользование, однако уже пять лет спустя они наводнили собою штаты, и вот сейчас, в две тысячи тридцать восьмом году, заняли практически все ниши рабочих тяжёлых профессий, сопряжённых с физической выносливостью, риском для жизни, низкооплачиваемым и высокопроизводительным трудом. Они стали уборщиками, шахтёрами, металлургами, солдатами, сапёрами, монтажниками, дорожными рабочими, сиделками, нянями, санитарами, личными помощниками, секретарями, швейцарами, ассенизаторами… список был бесконечным. Конечно, из-за того, что компаниям было дешевле и эффективнее закупать и использовать андроидов, которым не нужно платить зарплаты и квоты за вредность в труде, выдавать государственные льготы, отпускать на выходные или выплачивать отпускные, и прочее, прочее, прочее, многие люди, не имеющие узких специальностей, потеряли рабочие места. Это вызвало огромное возмущение в обществе: Холли понимала, отчего, но понимала также причины, по которым всё так случилось. Техническая революция была неизбежна с того дня в две тысячи восемнадцатом году, когда Элайджа Камски, основатель компании «Киберлайф», заставил ожить своего первого андроида. Труд бессловесных и бесправных машин, только лишь похожих на людей, но людьми не являющихся по сути своей, оплачивался крайне низко и увеличивал производительные темпы компаний и корпораций: это сулило колоссальные выгоды государству, но создавало страшный провал на бирже труда среди профессий, не требующих специального образования — тех, которых можно было заменить. Прижавшись плечом к двери, Холли следила за скользящей по ту сторону окна равниной, думая о том, что под землёй, где-то там, во Флориде, в парке аттракционов остался мужчина, который был бы способен заменить — с большой лёгкостью — её жениха.

2

Дом Манфредов был огромен. Холли давно здесь не гостила, но как вытравить памяти этот великолепный образ, полный достатка и семейного тепла? Хотя такие огромные особняки, как этот, редко выглядят действительно уютными, Манфред-Холл был именно таким. Выстроенный в колониальном американском стиле, богато украшенный колоннами и живыми изгородями, оплетёнными ветками жасмина по западному фасаду, весь бело-голубой, необычайно свежий, окружённый огромным благоухающим садом, где растили сплошь белые цветы и растения — от роз и орхидей до пышной спиреи и цветущих яблонь — он буквально разил роскошью и превосходным вкусом, которым был обязан армии дизайнеров, в своё время потрудившихся над реанимацией некогда зачахнувшего старинного особняка. Они восстанавливали, подлатывали, подстраивали, оснащали прочным и мощным эргономическим скелетом этого старика, и в итоге из просто старого дома создали технически совершенный бриллиант в стилизованной оболочке. Конечно, многое осталось с тех времён: лепнина на потолке, широкие дубовые двери, антикварная мебель, тщательно циклёванный и натёртый воском паркет, практически все решения касаемо планировки и организации комнат. Таким было пожелание родителей Холли: они хотели жить в фамильном гнёздышке Манфредов, таком, какое им досталось в наследство от богатого дедушки Джорджа. Тем не менее, в этих классических залах можно было запросто посмотреть обычный голотелевизор, или хлопком в ладоши включить свет, или велеть умной ванной на львиных золочёных лапах самостоятельно набрать горячую воду определённой температуры, или дистанционно, голосовой командой, огласить через систему динамиков, подключенных к сети, старинные комнаты любимой песней. В саду у Манфредов работал андроид Гарри. На кухне и по доме хлопотала Кэтрин, вечно молодая горничная и кухарка. Самсон был личным помощником отца, а также водителем, телохранителем — при случае, охранником и дворецким Манфред-холла. Над тёмно-синей черепичной крышей плыли тяжёлые тучи. Холли подумала, что вот-вот зарядит дождь. Метеосводка на борту самолёта не солгала: в Цинциннати было действительно ветрено, и холодные порывы, влекущие холод с севера, срывали яблоневый цвет с веток: яблони эти цвели почти круглый год — такой сорт, выведенный специально для садов селекционерами. По периметру всей огромной территории Манфред-Холла протянулось высокое каменнное ограждение; когда Кадиллак приблизился к кованым воротам, украшенным вензельным плетением, те автоматически открылись. По гладко залитой бетонной дороге, опоясывающей огромную клумбу перед домом, в центре которой стоял фонтан с простой репродукцией «Венеры в раковине», только в камне, машина доехала до самого входа и остановилась. Запертые во время движения двери снова были открыты. Самсон вышел первым. Оставшись ненадолго одна, Холли помяла пальцы, задумчиво поглядев на свои руки, всё ещё изрезанные камнями из пещеры, где она была завалена вместе с Шо. Теперь, возле собственного богатого дома, в достатке и спокойствии, всё ещё больше казалось ей ненастоящим — кроме странной, сосущей пустоты в груди, от которой с каждым вздохом было всё тяжелее. Самсон открыл дверь и предложил руку. Холли с его помощью вышла из Кадиллака; ветер раздул её тонкую накидку. Ничего теплее она не взяла, но это ничего: в шкафу в её комнате наверняка осталась какая-нибудь одежда. — Советую укрыться в доме, — сказал Самсон, — согласно прогнозу, в течение четырёх минут начнётся дождь, и температура понизится на два градуса. — Я так и сделаю, Самсон. Спасибо. Он остался, чтобы достать сумку, а Холли взбежала по высоким ступенькам красного гранита наверх. Двойные массивные двери открылись автоматически. Умная система «Диана» поприветствовала сразу, как Холли ступила за порог: — Добро пожаловать домой, мисс Манфред! — Здравствуй, Диана. В холле никого не было; с лестницы — огромной, выложенной мрамором, с перилами красного дерева — тоже никто не спускался. — Диана, кто-нибудь из моей семьи есть дома? — Пока что только вы, мисс Холли, — вежливо ответил женский приятный голос, доносящейся из потаённых динамиков, зашитых в стены под буазери. — Миссис Манфред вернётся к пяти часам. Мистер Манфред просил передать, чтобы вы не ждали его сегодня, у него много работы. — А где Кэрол и Леон? — Ваши брат и сестра уехали в город позавчера. Кэтрин убрала их комнаты до следующего месяца. Стало быть, она осталась здесь одна — не считая андроидов, конечно. Холли прошла в огромную гостиную, заполненную стильной антикварной мебелью — двумя внушительного размера диванами в деревянном обрамлении, перетянутыми голубым шёлком; группой кресел; старинным шахматным столом, на котором в ожидании игроков и интеллектуальной партии были всегда расставлены фигуры; витринами с начищенным дочиста стеклом — в одной отец хранил полный доспех рыцаря времён Ричарда Львиное Сердце, который приобрёл с молотка на аукционе, в другой — Венеру Челлини в мраморе, аккуратную, женственную статую, стоившую баснословных денег. Вся обстановка, включая дорогой бар, берберский ковёр, небрежно брошенный на пол, два вольтеровских кожаных кресла со столиком для напитков между ними, окна с французским переплётом в пол и тёмно-коричневый сверкающий рояль возле них, в углу на возвышении — всё было Холли знакомо с детства. Зал был пуст. Она прошла в смежную с ним чайную, но и там никого не оказалось. Она понимала, что Диана не лгала, не способна была на это, но подспудно надеялась найти хоть кого-то себе в компанию — однако не нашла, даже обойдя весь первый этаж. Устав после дороги, Холли поднялась к себе в комнату; в дверь была вшита система распознавания по биометрическим данным, но, скорее всего, родители просто отключили эту функцию, оставив её только на рабочем кабинете отца — и Холли просто так оказалась в своей спальне, где провела всё детство и все подростковые годы, где выросла и куда приезжала в такие дни, как этот. Как и во всём доме, здесь были высокие потолки, дававшие безотчётное чувство простора, и светлые стены, затянутые шёлком цвета тёмной вишни. Белые буазери украшали всю восточную стену, где стояла кровать с мягким изголовьем. На книжных полках кроме потёртых, зачитанных томов начищенными блестели кубки, которые Холли получала в своё время на соревнованиях по конной выездке и конкуру. Светлый дубовый пол приятно поскрипывал под весом Холли. Скинув ботинки, она с удовольствием прошлась по нему босиком и, остановившись возле огромного окна в пол, окинула долгим взором всю территорию поместья Манфредов, до самых холмов на горизонте. В глазах защипало. День назад она стояла точно так же возле окна в своём номере в старом отеле под землёй, и из тьмы к ней вышел Шо. Теперь она одна, он остался там, игры кончились, пришла пора снова жить — как это было жестоко! Холли овладела злость. Захотелось позвонить Карлу и сказать всё, что она думает о его грязной затее. Кто дал ему право вмешиваться в её жизнь? Кто дал ему право влюблять её в кого-то? В тот момент она не чувствовала никакой благодарности: пристыженная, она знала, что в Мире Дикого Запада ею играли. Ей всучили обманку, пустышку, продуманную сценарную уловку — и она поддалась, а теперь сходит здесь с ума! Едва совладав с собой, Холли в ярости сжала руки в кулаки, но решила не действовать сгоряча. Это было не в её стиле. Она поговорит с Карлом позже, когда будет к этому готова — в отличие от него. Наверняка он ожидает её звонка и найдёт, что сказать, однако в этот раз всё будет по её правилам. Она громко распорядилась насчёт ванны, и за красивой дубовой дверью тут же послышался шум падающей воды. Затем Холли разделась, оставив джинсы, футболку и накидку на кровати, застеленной шёлковым светлым бельём и покрывалом, подбитым бархатом. С тоской поглядев на эту постель, Холли уже тогда знала, что будет маяться в ней бессонницей. Лениво сбросив белье прямо на ковёр, она прошла в ванную комнату обнажённой, на ходу расплетая косу и с удовольствием замечая уже набранную ванну — как раз такую, какой она себе её и представляла. Погрузившись в горячую воду, Холли распласталась в большой овальной ванне с золочёными ретро-кранами и вентилями, которые были вполне рабочими, но для дистанционного применения ванну всё равно оснастили современной подачей воды через специальный слив в стене. Некоторое время все мысли, плохие и хорошие, покинули Холли, оставив её в блаженном наслаждении теплом и комфортом. Тело было легче пёрышка. Холли потянулась за солью в бутылке, которая стояла на деревянной комоде неподалёку, и случайно просыпала больше положенного из бутылки в воду. Это было неважно; откинув затылок на бортик, Холли закрыла глаза. В тишине, среди плеска воды, ей вдруг привиделся тот ручей на рассвете — и нагой Шо, омывавший своё тело, которое совсем не было безупречным, но казалось Холли именно таким. Девушка открыла глаза и разочарованно склонила щёку на холодный бортик, повернувшись на бок. Как долго Шо будет преследовать её вот так, в мыслях? Подруги по дороге заметили: с ней что-то не то. Да, все они были в парке, да, все они купились на его реалистичность, и каждая пережила в нём нечто потрясающее — особое приключение. Но только Холли не могла опомниться от него. Она понимала, что так нельзя, и говорила себе это со всей строгостью, но не могла ничего поделать. Выбросить Шо из головы было невозможно. Холли устало и медленно зачерпнула ладонью воду и вылила её себе на руку. Затем повторила это ещё раз и ещё. В огромной ванне, выложенной мраморной плиткой по полу, украшенной тёмно-зелеными деревянными панелями по стенам, покрытыми специальной водоотталкивающей пропиткой, с гигантским красного дерева столом с длинной раковиной и зеркалом в золочёной раме над ним, Холли показалась себе ещё более незначительной и слабой, неспособной воспротивиться собственным желаниям и болям, которым так хорошо потакала в эти дни. Ей не хватало прикосновений, ласк, объятий, взгляда, запахов, чувства, когда он был рядом. Холли не желала думать об этом, но влюбилась, как кошка — сильно и слепо, и хотя понимала всю безрассудную глупость этого чувства, но была полна им до краёв, так что оно выплёскивалось и обжигало её, и топило сердце, и горячило кровь. Опустив руку себе на грудь, Холли ощупала синяк, который получила в Бэдлендс. Он болел, однако успел значительно выцвести. Словно невзначай, Холли скользнула рукой по телу под воду. Она прикрыла глаза. Представить, что это была рука Шо, оказалось невозможным — она хорошо знала, что из себя представляла его широкая большая ладонь и длинные мозолистые пальцы. Всё её нутро там ещё жгло от его прикосновений. Раздвинув колени, Холли представила другое — его тело, его лицо, его манеру двигаться и говорить; в общем, Шо во плоти. Быть может, когда я встречусь с Клаем, это пройдет? — с надеждой подумала она, проникнув в себя двумя согнутыми пальцами и почувствовав тянущую судорогу внизу живота.

3

Шо проснулся с криком у себя в типи; весь в поту, мокрый, холодный, разметавшийся на ложе из толстой бизоньей шкуры. Его колотила дрожь. Он глубоко, шумно, быстро дышал, в глазах цвели яркие пятна, похожие на вспышки после удара по голове. Танцующая У Костра, его молодая жена, была рядом и, тихонько успокаивая, взяла Шо за руку, но он отшатнулся от неё к самому очагу, глотая воздух пересохшими губами. — Где она, — прошептал он, скользя взглядом по типи, по привычной обстановке своего жилища, которое обустраивал долгие годы сам, согласно внушенной ему легенде. Танцующая не знала, что он имел в виду. Вчера всё было в порядке. Шо вернулся живым после той страшной бойни у ручья; она встретила его с большой радостью, но он был хмурым — оно и ясно. Воин печалился победе своих врагов, разве могут быть другие причины тени, покрывшей его лицо? Танцующая не знала таких причин. Она любила Шо и ждала его, всегда ждала — с войны или с охоты, неважно; чем бы он ни занимался, куда бы ни уходил по приказу или долгу — ждала; но вчера он вернулся к ней и не обнял. Только отстранил, глубоко думая о чём-то своём. Вечером поговорить не вышло, она была очень занята тем, что помогала с готовкой другим женщинам — а ночью, когда они с Шо уснули, он внезапно вскочил с криками, весь бледный, как мертвец. — Что ты, Дрозд, — зашептала Танцующая, ласково подвинувшись к нему, — о ком ты говоришь? Шо, вернувшийся в деревню забывшим о Холли и пройдя квест «Бойня у ручья» заново, казался обескровленным. — Холли, — вымученно ответил он, глазами непрестанно скользя по типи, — где Холли? Танцующая не понимала, о ком он говорит. Он бредит, что ли? Шо вскочил на ноги, в одной только повязке, босой и блестящий от пота, словно его лихорадило, и начал метаться по типи. Затем вышел наружу. Он ничего не понимал. От Танцующей уворачивался, таращил глаза, шептал, что она умерла — её убили и с неё сняли скальп, как же она теперь оказалась рядом с ним и где Холли? На его крики поднялись другие люди; Танцующая, бегая за мужем, едва не плача рассказывала почти каждому, что с Дроздом что-то не то. Он, верно, заболел. Белые чем-то заразили его тело, осквернили дух. К нему подошёл его друг, Серое Перо; спокойно спросил, что стряслось. Шо пояснил, стараясь также взять себя в руки. — Я привёл в деревню белую женщину, — сказал он, — Холли. Её звали Холли. Куда она делась? — Ты никого не приводил. Друг был ошарашен. В ужасе выслушал он рассказ Шо о том, что его Танцующую семь лет как убили и продали её скальп. Переубедить его в обратном было невозможно. Шо, сотрясаемый ужасом и слезами отчаяния, не понимал, что происходит: он был вне себя. Танцующей он велел отойти подальше и не приближаться, суеверно молясь богам при виде неё, и требовал, чтобы те, кто забрал у него Холли, немедленно вернули её назад. Танцующей это рвало душу. Женщины увели её, плачущую, в типи; смертельно бледный Дрозд остался с мужчинами. Один из старших воинов провёл с ним допрос, но Шо выглядел человеком, говорящим чистую правду. — Его нужно отвести к шаману, — порешил воин, поджав губы. — Мы здесь бессильны. Пришлось ждать до утра; Дрозд, накрытый одеялом, смотрел в костёр, обуреваемый страхом, яростью и ревностью. Значит, горько думал он, Холли уехала к своему жениху. Она всё же покинула его. Или та ночь с ней была лишь только сном? А как объяснить, что Танцующая жива — ведь он помнит совсем другое? Шо терзался до самого восхода солнца, а потом, уже у шамана, ещё раз изложил свою версию событий минувших дней. У него дрожал голос, он был страшно потерян; от всего этого кружилась голова. В типи ему стало душно, от выпитого снадобья из трав стало тошнить. Шо вывели на свежий воздух не сразу, только после того, как его несколько раз вывернуло наизнанку в костёр. От этого ему стало легче, бред ослабился. Мужчины отправили его в чужой типи, уложив у огня. — Им овладели духи, — устало и задумчиво пояснил шаман, накрытый одеялом, — и говорили через него. Дрозду нужно исцеление, а нам — знание о том, что он видел. Но знания не пришли. Следующей ночью группа зачистки отправила всех маскоги в программную комнату, чтобы стереть им память. Шо, с которого начался программный сбой, было решено изучить подробнее.

4

Роберту Форду было шестьдесят семь лет; он выглядел на свой возраст, ни годом меньше, ни годом больше, и принимал его со всеми недостатками и достоинствами — разве что ум его, быстрый и острый, совсем не соответствовал стремительно угасающему телу, и он знал: визмческие возможности вскоре перевалят порог несовместимости с интеллектуальными, и он останется один на один с собственной старостью. Особенно явно свой возраст Роберт чувствовал, когда встречался с анроидами вроде Шо: молодыми, литыми, прекрасно сложенными, сильными по меркам человеческим — не говоря о тех сверхвозможностях, которые ограничивал их исходный код, внушавший, что они — обычные люди. Люди без потенциала передовой мощной машины. Роберт Форд, всматриваясь в Шо своими холодными серыми глазами, хорошо знал: порой лучше оставить непознанное бессознательное таким, какое есть, сокрытым в тенях. Шо сидел перед ним в стеклянной комнате: в кубе, окружённом тьмой. За границей куба не было ничего, кроме новой тьмы — и Шо, спокойно взирая на Форда перед собой и как бы сквозь него, наконец ощущал внутренний покой. Все его системы были отключены. Живой и пытливый симпатический ум переведён в режим гибернации. Шо жил и не жил одновременно. Он был в состоянии транса, между сном и явью — и транс, привычный индейцам как часть религиозного культа, часть верований и традиций, инициационных обрядов — от охоты до вступления в половое созревание, ни на ком не выглядел так органично, как на любом из коренных американских хостов, какие побывали в области тьмы Форда. Но особенно — на Шо. Шо и сам был в своём роде глубоко индивидуальным механизмом. Он был создан впервые в «Делосе по заказу, и Форд, пошедший на эту авантюру любопытства ради — ибо все великие открытия начинаются со слов «а что, если» — не пожалел, что приложил руку к эскизу, начертанному старым другом. Своих хостов Роберт Форд стремился создавать живыми, гиперреалистичными, настолько настоящими, что их было невозможно отличить от живых. Но Шо вышел поразительно живым, только неясно, отчего. Роберт хотел бы и сам это знать. С момента, как Шо поднялся со станка, на котором его отпечатали — и облекли его тяжелый скелет в человекоподобную костную и тканевую массу — в нём была некая странность. Загадка, похожая той, что терзает умы человечества уже которое столетие при виде пресловутой улыбки Моны Лизы. Дьявольская деталь, закравшаяся в эксплицит технического задания. Ошибка? Вольное допущение? Или таким его задумали? Форд сам не мог понять, но глядел на Шо восхищённо, как на каждую свою машину, и всё же — немного более, чем на остальных. Пока Шо гибернировал, глядя в никуда пустыми карими глазами, отливающими, как и волосы, тёмным багрянцем, Роберт поднял его руку, тяжёлую, смуглую, загорелую, оплетённую сетью вен и артерий. Массивное сложение тела вопреки ожиданию не делало Шо угрюмым и не стирало с его лица благородный, интеллектуальный отпечаток. Ум и смекалка были выражены в самом положении черт его лица: в едва заметном прищуре глаз, в лёгком изгибе губ, в том, как он держал голову, и каким создали его овал лица — мягкий, но с волевым подбородком и широкими скулами, с морщинами от улыбок, с носогубными складками, с тенью над верхней губой и такой же тенью над нижней, с нависшими куполообразными веками, высоким чистым лбом, широкой шеей и плотным узковатым загривком, вязью мышц по всему телу и мясистой плотью, наращенной на во всех отношениях замечательный скелет. Взгляд хоста даже теперь, когда он был безразличным и неподвижным, заволокло тенями. Он обретал необычайно живое, подвижное выражение, пускай и был отключён. Роберт опустил руку обратно на его колено: Шо сидел слегка сгорбившись, расставив ноги уверенно, едва меньше ширины плеч — открытый и распахнутый тьме и Форду. Улыбнувшись, тот поправил цепочку от часов у себя в кармашке жилета, и, подёрнув белую манжету рубашки, сел на прозрачный пластиковый стул напротив. Кресло-призрак в призрачном месте, где все они — тоже только лишь тени себя. Форд не был уверен, что готов к этой первой встрече с Шо — первой после того, как тот побывал в парке. Но сказал: — Проснись. Зрачки сузились. Затем расширились. Шо задышал. Он сжал и разжал пальцы на руках; мускулы несколько окрепли, дёрнулись мышцы живота. Он весь разом очнулся, сфокусировал взгляд на Роберте. И остановился. Машина и создатель смотрели друг на друга. В тишине не было ничего порочного и страшного; в тишине не было опасности. Форд знал, что Шо — индеец до мозга костей, он таким создан, он типологически коренной американец маскоги, и в тишине он видит только покой и способ познать собеседника. Шо не был встревожен. Вопреки мыслям Форда, он казался родственен тьме за стеклом. Форд чуть склонил голову вбок. Шо медленно повторил за ним. Они сидели друг против друга в немом диалоге, изучая постановку тел и взгляды. Роберт мягко сказал: — Мне было лет меньше, чем тебе, когда я узнал, что человеческий мозг не чувствует боли — совсем. Шо молчал. Он внимательно слушал Форда, остановив на нём взгляд. — При операциях на открытом мозге человек обязательно остаётся в сознании. Это так любопытно; если тебе отрежут палец, то вколют анестезию, чтобы пришить его обратно. Но мозг — сложнейший орган, весь пронизанный сетью кровеносных сосудов — не снабжён болевыми рецепторами. Почему? Как так вышло? Было ли это намеренным — или случайным? Шо ничего не сказал. Он продолжил слушать, пристально наблюдая за Фордом. Тот легко улыбнулся. Ему сделалось интересно — и слегка неуютно здесь, в стеклянной коробке с Шо. — Конечно, сегодня тебе казалось, что твой мозг буквально взрывается; вот-вот его размажет по черепной коробке. Однако болят мышцы, ткани, кости, окружающие его, только это — не сам он. Наш гениальный процессор, наш интеллектуальный центр природа сохранила в полной, покойной сохранности. Тебя это не удивляет? — Я видел людей, визжавших от боли, когда им снимали скальпы, — сказал Шо. — Но видел мужчину, которому вскрыли череп специальной пилой и пронзили его мозг иглой, чтобы произвести замеры, чем мозг индейца отличается от мозга белого человека. Тот человек не кричал. Полагаю, не оттого, что ему было не больно. Просто у него было сильное сердце. — Конечно. Конечно. — Форд кивнул. — Это очень сочетается с той картиной мира, в которую ты веришь. Тем более, мы и сами до конца не знаем всех причин тех или иных физиологических процессов. В конце концов, ты не так уж неправ. — Я помню человека с сильным сердцем, которое принадлежит мне, — тихо сказал Шо. — Это высокая честь. — О, вот как. — Форд вздохнул, улыбнулся. Глаза его оставались холодны. — У человека этого есть имя? — Да. Шо задумчиво посмотрел в пустоту, словно вспоминая что-то — но это было не так: он прекрасно помнил, и Форд это знал. — Она оставила его мне. Имена оставляют не просто так. Их дают тем, кто способен сохранить каждый звук и смысл, скрытый в нём. — Ты сохранил её имя, — кивнул Роберт. — Оно тебе дорого? — Да. — Шо остановил на нем взгляд. Сузил глаза. — Холли. Её зовут Холли. Форд покачал головой, вздохнул. Он знал, что память Шо почистили трижды: в чем тогда дело? — Спи, — сказал он прежде, чем тень перечеркнула лицо Шо, и задумался, когда взгляд его, полный осмысленной тревоги, застыл неподвижным. Каким образом у Шо получалось помнить после чистки, Форд пока что не знал, но назначил вскрытие на десять утра.