Черно-белая луна

There's a strange love inside It's getting louder and louder and louder There's a danger I can't hide Who I am, it's who I am, it's who I am I’m in love, I’m in love The Irrepressibles — Two Men in Love

Пальцы обжигает сгоревшей до фильтра сигаретой; рука инстинктивно дергается, и бычок летит вниз с балкона одиннадцатого этажа, после подхватываемый ветром. Чонгук пытается проводить его взглядом, но в итоге таращится на ярко освещенный проспект, на фоне которого скрылись следы его преступления. Он прячет зажигалку в задний карман джинсов и сминает в руке пустую пачку, со вздохом запрокидывая голову. Хочется, как в каких-то классических фильмах в жанре драмы увидеть, как его дыхание становится паром и исчезает на фоне звездного неба, но на улице лето, а на загазованном сеульском небе даже луна и та — затерялась. Настенные часы в пустой квартире показывают начало одиннадцатого вечера. Чонгук на автомате проверяет телефон; успокаивается, когда не видит на нем оповещений, а затем надевает на себя огромную толстовку. То и дело трет глаза, с которых так и не смыл до конца макияж, и идет к выходу, наспех надевая маску. Спать хочется ужасно. Жрать хочется еще больше. Спускаясь в лифте, Чонгук пытается отговорить себя от покупки пачки любимых чипсов и банки рэд булла. Снова трет глаза и даже не пытается заглянуть в зеркало, которое безучастно встречает его темный силуэт в холле. Будильник стоит на пять утра. Он — может позволить себе на завтрак только крепкий американо, который привезет менеджер. Чонгук может думать только об этом, когда поглубже натягивает капюшон толстовки на голову и быстрым шагом устремляется в сторону ближайшего круглосуточного, чтобы купить сигарет. Утром он должен успеть постирать одежду, в которой был на балконе, и несколько раз проветрить помещение. Если его поймают за курением — ему конец. Вырулив из-за угла, Чонгук осторожно поднимает взгляд — знает, что беспричинно волнуется, но все равно продолжает опасаться, — и случайно замечает метрах в десяти от него незнакомца, который останавливается на секунду, роется в карманах легкого бомбера, а потом продолжает свой путь, не заметив, что из его кармана вылетела купюра. Чонгук, замедливший шаг, осторожно приближается к валяющимся на асфальте пятидесяти тысячам вон. Промешкавшись пару секунд, поднимает купюру. Это большие деньги. Самый крупный номинал купюр в стране. Кто-то может выживать на эти деньги не одну неделю. Чонгук поднимает взгляд, цепляясь им за спину незнакомца, не заметившего пропажу. Чонгук просто не может… нет, он не может. А если…? Но- Он срывается на бег. — Простите! — окликает он незнакомого парня; на его голос мгновенно оглядываются, потому что никого в этом переулке больше нет. — Вы… — Чонгук протягивает купюру, максимально низко склоняя голову, боясь, что его лицо начнут разглядывать, — вы обронили. — Блять, — незнакомец, на котором тоже надета маска, сразу же проверяет свои карманы, — боже, спасибо огромное. — Не за что, — вежливо кивает Чонгук, возвращая деньги. И только после этого понимает, что они оба стоят перед круглосуточным, в который он изначально и шел. Поправив маску, он заходит в магазин, морщась на характерный короткий звон колокольчика, и спешит скрыться за стеллажами с раменом. А потом жалеет об этом, потому что голодный взгляд мгновенно устремляется на цветастые стаканчики с лапшой. Чонгук медленно отсчитывает про себя до десяти, а затем, глубоко вздохнув, заставляет себя миновать все стеллажи и подойти к кассе. Он даже не успевает открыть рот, чтобы попросить мальборо с ментолом, потому что рука, нырнувшая в карман, нащупывает пустоту. Переодевая кофту, он забыл взять бумажник. Чонгук даже глаза прикрывает от досады, заранее представляет, как ему придется проходить через весь этот стресс заново. — Я заплачу, — парень, которого он несколькими минутами ранее выручил, застывает на пороге магазина и возвращается к кассе, — вам сигареты нужны? Какие? Чонгук, взвесив про себя все за и против, называет марку сигарет, а потом чувствует себя максимально униженным, когда кассир, хмыкнув, пробивает пачку. Он сжимает ее в руке, выходя на улицу, и до жути хочет снять маску, чтобы просто вздохнуть свободно. — Спасибо большое, — он делает легкий поклон. — Вам спасибо, — незнакомец улыбается глазами — только их и видно поверх маски, — если бы не вы, я бы остался без ужина. К слову… — он берет черный пакет в другую руку, — угостите сигаретой? Чонгук мгновенно застывает, не зная, как ему поступить. Да, он собирался покурить — но уже когда вернется домой. Нет, ему не жалко одной сигареты — да и те куплены не на его деньги. Однако просто так отдать незнакомцу сигарету, не дав закурить от зажигалки, которая все еще предсказуемо в кармане его джинсов, и не закурив самому за компанию, — это невежливо. Чонгук уверен, что парень перед ним старше — это добавляет масла в огонь. Судя по всему, его молчаливые терзания становятся очевидными, потому что незнакомец коротко смеется и кивает в сторону переулка: — Не хотите пройтись до парка? — До парка? — неуверенно уточняет Чонгук. Он знает, что буквально в пяти минутах ходьбы отсюда есть небольшой парк — на самой вершине холма, на котором и был построен жилой комплекс, в котором живет Чонгук, — но он был там лишь раз, и понятия не имеет, почему незнакомый парень зовет его туда. Будто в ответ его мыслям незнакомец спускает маску до подбородка и улыбается, а Чонгук — разом застывает, а уже спустя секунду срывается в поклоне, до жути испугавшись. — Господи, извините, что я вас не узнал! Добрый вечер! Наверное, Чонгука можно простить — он действительно не очень хорошо запоминает лица стаффа, хоть и старается быть вежливым абсолютно со всеми. Стилисты так и вовсе последние полгода меняются слишком часто, и сейчас, в то время, как они подыскивают нового, к нему приставили Мин Юнги — стилиста, работающего в основном с девчачьими группами, коих в их компании аж три. И вот сейчас Мин Юнги стоит перед ним со спущенной маской с шуршащим пакетом из 7-Eleven, который светит круглосуточными огнями сбоку, и улыбается. — Нет, что вы, я же в маске был, все в порядке, — мгновенно спохватывается Юнги, — и не переживайте, я никому не скажу про сигареты. — Спасибо, — снова говорит Чонгук, чувствуя себя униженным, — мне света не видать, если менеджер узнает. — Я потому и позвал вас в парк. Там в это время нет никого. Хотя вы просто могли дать мне сигарету, и дело с концом. — Это невежливо, — Чонгук отводит смущенный взгляд. Он все же следует за Мин Юнги в парк, хотя, конечно же, со вполне спокойной душой мог этого не делать. Но Чонгук делает — не то из-за стыда, не то из-за того, что чувствует себя обязанным. По пути предлагает Юнги вернуть ему деньги за сигареты завтра, но тот только отмахивается, не прекращая шуршать своим дурацким пакетом. Парк оказывается не так прост: в самом его конце находится крошечная тропинка, исчезающая в кустах, за которыми — склон холма и одинокая скамейка на самом краю, которая вообще не понятно, как здесь оказалась. Юнги кидает свой пакет на землю и садится, оглядываясь на Чонгука, который мнется позади, до сих пор не решаясь снять маску. Будто лицо — то, чего он должен стесняться больше всего. А ведь должно быть с точностью и наоборот. — Возьмите, — сев рядом, он достает из кармана зажигалку и отдает ее Юнги вместе с пачкой сигарет, — и спасибо еще раз. — Могу я еще кое о чем попросить? — Юнги прикуривает. — Да, конечно. — Если кроме нас в помещении нет никого, не кланяйся в пол, пожалуйста. И не вы-кай. Очень прошу. — Но почему? — удивляется Чонгук. — Это мы, рандомные люди из стаффа, должны вам кланяться, — нехотя поясняет Юнги, поднося сигарету ко рту, — но вместо этого даже ты… — на Чонгука внимательно смотрят, и он, ведомый иррациональным желанием, все же приспускает маску с лица и позволяет себе достать из пачки сигарету. — Спасибо, что вернул деньги. Они мне правда были нужны. Собирался напиться сегодня, да как тебя узнал, вспомнил, что мне на работу завтра, и передумал. Чонгук скромно улыбается. — Извините. Юнги смотрит на него опять, вздергивая брови. — Знаешь, я, если честно, всегда думал, что ты просто на публику играешь, а на самом деле — тот еще мудак, но вот мы здесь. Мудак. Да, Чонгук не раз слышал подобные разговоры за своей спиной. Дебютировал в достаточно позднем для айдолов возрасте — в девятнадцать, сразу же после выпуска из школы, — и с первым же альбомом обрел бешеную популярность. Мудак же, верно? Отобрал славу у других, никаких усилий для этого не приложив. Усилия же — навсегда останутся за кадром, и о них даже трейни не узнают, просиживающие штаны в здании компании двадцать четыре часа в сутки. Чонгук непроизвольно сжимает фильтр сигареты. — Да, я знаю, что обо мне говорят. — Пускай дальше говорят, — Юнги потягивается, — какая разница, что пиздят завистливые люди вокруг, не сумевшие добиться тех высот, ради достижения которых они приложили лишь громогласное «я пытался изо всех сил» и половинку от хуя. Чонгук удивленно округляет глаза. Он ни разу за все два года со дня дебюта не общался ни с кем из стаффа дольше, чем бывает ваше нахождение в одном помещении, где и так людей битком. Он ни разу не слышал, чтобы кто-то из стилистов позволял себе нецензурные слова. И он — да — ни разу не разговаривал с Мин Юнги, потому что официально познакомился с ним лишь неделю назад, когда уволили последнего стилиста, и Юнги попросили заняться Чонгуком в ближайшее время. — Так вы… — пробует он, но его сразу же прерывают: — Ты. Чонгук мычит в ответ на это, пытаясь перебороть себя, а затем все же на выдохе спрашивает: — Ты считал меня мудаком? — Обычно все красивые люди те еще мудаки, — Юнги, докуривший сигарету, кидает ее себе под ноги и втаптывает в землю, — как думаешь? А уж если красивые люди еще и знамениты — тут двойное комбо. Стереотипы — вещь такая. Сложно от них отделаться. Да, Чонгук прекрасно знает, что такое стереотипы. К примеру, что самое красивое лицо среди девушек считается тем, что может спрятаться на CD-диском. Что парни не должны быть перекаченными и весить больше семидесяти килограмм, а все, что выше этой планки — позор, и плевать, что вес не от жира, а от мышц. Чонгук знаком со стереотипами. Он знает, что девушки должны быть милыми и уметь делать эгьё, а если на твоем лице мало эмоций, то ты — черствая сука. Что все корейцы делают пластику, едят собак, помешаны на белой коже. Чонгук знаком со всем из этого. Он не просто знаком, он — часть всего этого. Он — сердцевина порочного круга, из которого выбираться не намерен, продолжая этим самым подпитывать чужие стереотипы. Подпитывая и награждая новыми гранями. Ведь Чонгук — буквально звезда к-поп сцены и мечта всех школьниц, которые досконально считывают каждое его действие и проецируют даже не на своих воображаемых парней — на себя самих. Если не можешь быть с ним, тогда будь как он — так нынче среди нетизенов повелось? А Чонгук, тем временем, даже свою любимую зубную пасту купить не может, потому что та out of stock после того, как кто-то из стаффа забыл заблюрить марку на видео. Он любит свою жизнь, честно. Он любит петь — и пускай даже не лирику, написанную им самим. Любит танцевать, участвовать в съемках, выступать, получать любовь. Но никто из фанатов никогда не узнает, что такая одновременно знакомая и далекая фраза «одиночество в толпе» — это буквально то, чем живет каждый, кто решил посвятить себя всем вокруг, но — не себе. — Я понимаю, — негромко говорит Чонгук, — да, я… понимаю. Мне жаль. — Почему? — удивляется Юнги. — Это же не твоя вина, что наше общество погрязло в стереотипах. — Тем не менее, я этим стереотипам продолжаю давать право на жизнь. — Будто айдолы — чья-то собственность? — Будто да. Они вместе уходят из парка, скромно прощаются, а Чонгук даже забывает уточнить напоследок, что Юнги делает в этом районе. Идет в сторону своего жилого комплекса, давя в себе желание спрятать под маской не только нижнюю половину лица, но и глаза тоже, сжимает в кармане опустевшую пачку сигарет. Так вот, как, оказывается, бывает. Не только обычные люди подвержены стереотипам, но и те, кто становится объектом этих самых стереотипов — Чонгук до настоящего момента был уверен, что весь стафф их, айдолов, недолюбливает, потому что те то прыгают, то скачут, то игнорируют, не слушая просьбы. Мин Юнги, кажется, отличается. И Чонгук не знает, как себя вести с ним завтра на работе. Лучше бы они не встречались вот так рандомно на улице, наверное. Было бы проще. Его встречает все такая же пустая квартира-студия. Минимум вещей, максимум — ощущения промозглого одиночества. Чонгук проверяет смартфон и не видит на нем ни единого оповещения; смазано ухмыляется. Тяжело жить, когда компания мониторит твой телефон — даже родные и те боятся писать лишний раз. Он обнимает подушку, отправляет матери «спокойной ночи» и закрывает глаза. И так не хочет просыпаться завтра, чтобы заново нырнуть в круговорот стереотипов, где он ничего не сможет изменить, как бы ни старался. Не хочет, но просыпается — точно по будильнику в пять утра. Быстро заталкивает вчерашние вещи в стиральную машинку, выпивает два стакана воды и три таблетки аспирина на всякий случай. Менеджер, встретивший его на пороге, окидывает его беглым взглядом и кивает в сторону лифтов, не глядя впихивая стаканчик с американо. Чонгук — рад уже и ему. А в семь утра начинает повторяться старая и такая привычная схема: танцевальный зал, хореография, повторные перезаписи некоторых песен. Короткий перерыв, снова танцевальный зал, хореография, перезаписи. Чонгук обедает около полудня, даже не чувствуя вкуса еды, а затем его отправляют к музыкальному продюсеру. «Лицо попроще сделай», — говорит менеджер на выходе из комнаты отдыха, — «ты единственный соло-вокалист, с которым так возятся». Чонгук делает. Даже заставляет себя улыбаться направо и налево — на автомате, — и лишь к вечеру начинает понимать, что больше ни минуты не выдержит. Но он же обязан, да? По контракту? Делать все, что ему говорят? Лучше бы он прошлой ночью лег спать сразу после того, как закончились сигареты. Сейчас его может спасти только сон. Но потом Чонгук замечает в коридоре Юнги — тот идет позади группы девушек из женской айдол-группы, у которых камбэк в самом разгаре, и что-то печатает в телефоне. Чонгук, проходя мимо него, тихо говорит «привет», чем мгновенно привлекает внимание, но они не успевают даже взглядами пересечься — менеджер уводит Чонгука дальше, а Юнги лишь оборачивается пару раз смазано перед самым выходом на лестницу. От квартиры, которая даже не его, а так — арендована для него, — становится все более тошно с каждым днем. Чонгук разглядывает полупустые полки, на которых из предметов интерьера всего несколько книг, а потом идет на балкон. На балконе — легче. Там ты ощущаешь не просто одиночество в самом себе, а то самое одиночество в толпе, которое словно бы кажется проще. Куда проще, чем замкнутое чувство себя самого в самом себе. На телефоне все еще пусто. Ничего нет, кроме позднего сообщения от матери в ответ на его, которое он отправил прошлой ночью: «Кушай хорошо! Надеюсь, у тебя все в порядке!». Чонгук опирается локтями о перила и глядит вниз. А там, внизу — такая свобода. Кубометры воздуха. Кубометры того, чем он еще не успел подышать. Он вглядывается в крошечные фигурки идущих по улице людей и отклоняется назад, поднося ко рту сигарету. Выпить бы. Но похмелье менеджер заметит точно. Под ребрами скребет. Он возвращается в комнату и полчаса переключает рандомные песни в Спотифае, надеясь наткнуться на ту, что подойдет под настроение. А когда находит, то еще долго таращится в окно, в котором сквозь раздвинутые жалюзи видно Сеульскую башню. Подумать только — Сеульская башня. Он смотрит на нее, сидя на компьютерном стуле, но не чувствует ничего, кроме горького чувства одиночества, которое ни в себе не утопить, ни в песнях не выкричать. Вспоминаются школьные дни, когда ему было тринадцать, он только-только поступил в среднюю школу и с гордостью заявлял, что хочет стать айдолом. Хочет петь, выступать, иметь фанатов. Хочет донести до мира свои чувства и быть услышанным. Но сейчас Чонгук сидит в пустой квартире и готовится завтра поехать в здание компании, чтобы по-новому петь строки песни, что написана не им. Повторять хореографию, составленную не им. И быть человеком, чей характер прописан не им. Все это — не он. — Давай-ка не вертись, — просит Юнги, нависающий над ним, а Чонгук вообще не может сосредоточиться, потому что впервые за столько дней видит перед собой человека, перед которым можно не корчиться. — Эй! — Извини, прости, мне жаль, — мгновенно извиняется он, закрывая глаза и надеясь, что другие корди-нуны покинули гримерку. — Как твои дела? — Да вроде норм? — отвечает Юнги непонятной интонацией, которая не то утверждающая, не то вопросительная. — Стою вот, глаза тебе пытаюсь накрасить. — Прости, — повторяет Чонгук, — я просто… кофе перепил. — А поесть? Он молчит. — Ожидаемо, — хмыкает Юнги, — если никому не скажешь, у меня есть бутер в заначке. Чонгук думает всего секунду и открывает глаза, чем вызывает очередные ругательства. — Не скажу. «Бутером в заначке» оказываются покупные сэндвичи из 7-Eleven, которые обычно разбирают еще утром — студенты и офисные работники, не успевшие позавтракать. Чонгук быстро ест, тревожно поглядывая на закрытую дверь и боясь, что в любой момент в гримерку может войти менеджер и устроить скандал. Скандал из-за бутерброда. Чонгук пулей летит в уборную, чтобы наспех почистить зубы, а потом послушно позволяет Юнги закончить макияж, который, признаться, не так уж и был нужен — на нем настояло руководство, так как во второй половине дня приедет айдол из другой компании, с которым Чонгуку предстояло записать совместную песню для его предстоящего альбома. — Спасибо, — только и успевает сказать он Юнги прежде, чем тот, вежливо поприветствовав вошедшего менеджера, уходит из гримерки. На выходе он оглядывается и улыбается Чонгуку напоследок, коротко подмигнув. Встреча проходит хорошо: по большей части из-за того, что айдол из набирающей на данный момент популярность группы, оказывается весьма словоохотливым и очень улыбчивым. Чонгук не был знаком с ним лично, но знал, что парень этот талантлив и успел поучаствовать в написании пары песен в последнем альбоме. Чонгука отвозят домой около десяти часов вечера. Зайдя в пустую квартиру, он заставляет себя улыбнуться; улыбка выходит максимально кривой и совершенно неживой. И от этого становится еще тоскливее, потому что почему. Почему он не может в полной мере радоваться тому, что добился своей мечты? Почему он не может быть благодарен Судьбе за то, что та предоставила ему возможность следовать по тому пути, что всегда казался ему самым правильным? Всю жизнь Чонгук мечтал о свободе. О свободе, которая расправляет крылья внутри, когда тебе не нужно сдерживать тысячи слов и миллионы оттенков чувств. О свободе, что из молчаливой становится кричащей. Чонгук мечтал быть, а не казаться. Но теперь он заперт в клетке, в которую зашел по собственной воле. «Мечта», было написано на входе. «Свобода», было приписано снизу мелким шрифтом. «Тюрьма», значилось на обратной стороне. И сейчас больше всего хочется даже не спать, даже не есть, а просто — действительно быть услышанным. Чтобы тебя не слушали, а — услышали. Чонгук разглядывает короткий список контактов в телефонной книге и в последний момент удерживает себя от того, чтобы написать матери. Он не должен заставлять ее волноваться. В сердце закрадывается грусть, что когда-то давно компания решила сделать его соло-артистом, а не частью группы. И пусть айдол-группы не всегда дружные и лишь играют на публику, они хотя бы не коротают свои вечера в одиночестве. Не едят в одиночестве. И не сидят на полу балкона, прислонившись лбом к тонкой фанере, тихо напевая слова из песни, которая никогда не увидит свет. Ведомый минутным порывом, Чонгук подрывается на ноги и спешно покидает квартиру, успевая прихватить с собой лишь маску и телефон. Затягивает шнурки толстовки под самое горло, пока бежит к парку, спотыкается пару раз в темноте, потому что фонарей в переулке катастрофически мало. А когда добирается до знакомых кустов, замирает на месте. Зачем он пришел в парк на пороге ночи? Что он тут ищет? Чонгук ступает на корохотную тропинку и отодвигает рукой одну из веток. Он ничего не ищет. Он — пытается сбежать от того, что ищет его. На скамейке на самом краю кто-то сидит; Чонгук немного пугается и хочется исчезнуть обратно в кустах, но щурится и видит в потемках на чужом бомбере знакомый золотистый принт. Сердце непроизвольно екает. Он подходит ближе, нерешительно останавливаясь сбоку от Юнги, который сидит, закрыв глаза и едва заметно покачивая головой под музыку, — в его ушах виднеются наушники. Чонгук не знает, как поступить: ему не хочется нарушать чужое уединение, но, с другой стороны… ужасно хочется. Он касается плеча Юнги лишь кончиками пальцев; тот вздрагивает, мгновенно вытаскивая наушники, смотрит на Чонгука во все глаза, а затем расслабляется, когда узнает. — Привет, — тихо здоровается Чонгук, хотя нет никакой необходимости говорить шепотом. — Привет, — кивает Юнги, — опять колобродишь? — Захотелось пройтись, — он огибает скамейку и осторожно садится рядом — все еще не уверен, что его общество комфортно для Юнги. — Спасибо за сэндвичи. — Ты это уже говорил, — усмехаются в ответ. Пару минут они молчат. Чонгук то и дело бросает беглые взгляды вбок — проверяет, не надел ли Юнги наушники обратно, без слов давая понять, что хочет побыть один, но тот, наоборот, наушники убрал и даже телефон заблокировал — просто сидит и смотрит вперед, на район, что раскинулся внизу возле склона холма, теряя все больше огней, потому что люди ложатся спать. Чонгук нервно перебирает пальцами, что сложены в замок на коленях, и пытается придумать, что сказать. Какая ирония — еще полчаса назад хотелось сказать так много и даже не важно, кому, а теперь ни слова на выдохе — лишь иголки поперек горла. И жуткая неловкость на пару с липким страхом, что концентрируются на кончиках тех самых пальцев, которыми он продолжает елозить друг о друга. — Как прошла встреча? — Юнги нарушает тишину первым. — Хорошо, — мгновенно отзывается Чонгук, — спасибо. К нему поворачивают голову; в темноте не выходит разглядеть, что означает чужой взгляд. — Ты то извиняешься бесконечно, то благодаришь не пойми, за что, — Юнги отворачивается. — Ты странный. — Извини, — вырывается само собой. — Вот об этом я и говорю, — раздается искренний смех. — Лучше вон, глянь. Луна черно-белая, — Юнги указывает пальцем на небо. Чонгук в непонятках поднимает взгляд. Смотрит на растущий полумесяц и не понимает еще больше. Черно-белая луна? Это как? Луна же просто… луна? И в зависимости от фазы ее видно либо частично, либо всю? Он награждает Юнги удивленным взглядом, а тот, кажется, именно такой реакции и ждал, потому что опять смеется. — Знаю, знаю, странно прозвучало. Просто когда-то давно в детстве я стал свидетелем шуточного спора родителей: отец говорил, что на небе растущая луна, а мать утверждала, что та не растущая, а черно-белая. Что не важно, растет луна или стареет. Важны лишь полнолуние и новолуние, после которых луна и начинает расти или убывать. Рождаться заново или умирать. Ты будешь черно-белым, несмотря на то, рождаешься или умираешь. А становишься одноцветным лишь в момент настоящей смерти или рождения, которые — один только миг. Извини, — Юнги подбирается, — мне не стоило столько болтать. Это все как-то глупо прозвучало. Просто вспомнилось, а у меня, как ты уже успел заметить, язык подвешен. — Все в порядке, — произносит Чонгук. Он переводит взгляд на «черно-белую луну». На растущую луну. Недели через две будет полнолуние. Полная луна для большинства означает наполненность, свет, яркость, новые начала, но Юнги говорит, что полнолуние — это смерть луны. Чонгук переводит взгляд вниз, на одинокие огни спального района возле холма. Думает, что он сам — ни полнолуние, ни новолуние. Он — черно-белая луна. Контрасты, заключенные в клетку неба. — Спасибо, что рассказал, — он не пытается улыбнуться, потому что улыбаться ему не хочется, — было интересно услышать нечто подобное. — Боже, это просто моя матушка была повернута на романах и во всем видела эту самую романтику, — Юнги по-доброму фыркает, — сам не знаю, почему мне так это запомнилось. — Потому что звучит красиво, — Чонгук склоняет голову к плечу, — я думаю, в чем-то она была права. Если говорить научно, то да — растущая луна, но если говорить сердцем, а не фактами… — он снова смотрит на небо, но нехотя, чувствуя себя тревожно, — то луна действительно черно-белая. — Чонгук, а ты… — будто бы спохватывается Юнги, теряя нить разговора, глядит на него вопросительно, но сразу же отворачивается, словно передумав спрашивать. — Я… что? — Чонгук хочет, чтобы тот закончил свой вопрос. — Я хотел спросить кое-что, но вдруг понял, что это будет максимально нетактично и вообще паршиво, поэтому передумал, — Юнги пару раз перебирает пальцами по своему бедру. — Спрашивай. Смешно прозвучит, но мне нечего скрывать. — Тебе? Айдолу, которого прячут от папарацци всеми силами? И по которому сейчас сохнет половина школьниц в стране? — Юнги издает смешок. — Окей, допустим, это действительно так. — Это правда, — Чонгук не обижается, но все равно звучит обиженным. — У меня нет никаких секретов от общественности, я сам не понимаю, почему руководство накрыло меня куполом. Наверное, боятся скандалов. А у меня даже друзей нет, не говоря уже о всяких похождениях по стрип-клубам, коими любят похвастаться айдол-группы из других компаний, будто нарочно прыгающие папарацци в руки. — О, — обескуражено выдает Юнги, — я об этом и хотел спросить. — Хожу ли я по стрип-клубам? — приподнимает брови Чонгук. — Есть ли у тебя друзья. — А ты решил, что их нет? — Ты сам только что сказал. — Точно, — Чонгук грустно смеется, — точно. Да, у меня… у меня их нет. Наверное, поэтому я и оказался посреди ночи здесь сегодня. Тут не так одиноко, как в съемной студии, от которой меня уже тошнит, — чересчур откровенно говорит он и жалеет об этом, потому что откровенность — уже давно не его вещь. Ему то запрещали, то он сам не хотел. Юнги молчит какое-то время, забавно покачивая головой, словно в такт песни, которую не слышит ни он сам, ни тем более Чонгук, а после поворачивает голову и спрашивает: — Тебе запрещают, да? Общаться с кем-то? — Да, — он перестает видеть в своей честности что-то предосудительное. — У меня в телефоне записаны номера только матери, отца, менеджера и бывшего близкого друга со школы, с которым мы перестали общаться сразу после того, как я дебютировал. — Значит, мой номер ты записать не сможешь? Чонгук растерянно моргает, глядит на Юнги, будучи уверенным, что тот взгляд отведет, но их взгляды непредсказуемо встречаются, и от этого становится странно. Странно до такой степени, что ему хочется отойти подышать, хотя куда — он и так на открытом воздухе. Он делает глубокий вздох и в каком-то неосознанном тумане достает из кармана телефон. Заходит в телефонную книгу и сразу же нажимает на контакт друга со школы, с которым — Чонгук знает — они больше никогда не поговорят. Тычет на «редактировать» и просит: — Диктуй номер. И Юнги диктует, даже не пытаясь скрыть искреннее удивление в голосе. Чонгук нажимает на «сохранить» и коротко смеется. Теперь его старый друг со школы — это Мин Юнги. Но об этом никто не будет знать, кроме них двоих. Он тянет губы в улыбке и разворачивает телефон экраном к Юнги, и тот меняется в лице, когда осознает чужие махинации. — Слава богу, что там есть «хён» после имени, а то я бы был оскорблен. Чонгук открыто смеется и нажимает на вызов, чтобы его номер у Юнги тоже остался, и сразу сбрасывает. — Ты настолько старше меня? — Тебе двадцать один, я прекрасно это помню. А вот мне двадцать семь, чтоб ты знал. Друзьями мы в любом случае стать не сможем, — говорит Юнги, но почему-то все равно протягивает ему руку. Чонгук жмет чужую ладонь, специально сжав пальцы в конце, и позволяет себе немного расслабиться. Он впервые за долгое время чувствует себя… спокойно, в безопасности? Вне страха быть осужденным, отчитанным? Самую малость свободным. Да. Чонгук ощущает пространство вокруг себя, но не потому, что сидит на скамейке на склоне холма, спрятанной от чужих глаз стеной зелени парка, а потому что Юнги жмет его руку без стеснения. Рассказав перед этим про своих родителей, что спорили о черно-белой луне. — Приятно познакомиться, меня зовут Чон Чонгук, — говорит он с улыбкой. — А меня Мин Юнги, — притворно удивленно здороваются в ответ, — мне тоже приятно. Они одновременно разжимают руки и смеются, и это не кажется наигранным, не кажется искусственно созданным или воссозданным. Оно даже не кажется. Просто чувствуется настоящим — впервые за последние годы. Чонгук непроизвольно сжимает ладонь в кулак, подсознательно пытаясь сохранить мимолетное тепло чужой ладони, которое ни к чему не обязывает. Оно просто есть. — Можешь спеть что-нибудь? — неожиданно просит Юнги. — Если есть настроение. — Что ты хочешь услышать? — Чонгук соглашается настолько моментально, что сам себя пугается в глубине души. — Что угодно. Он поет несколько строчек из песни, которая еще не выпущена — знает, что так нельзя, но ему удивительно похуй в этот момент. Юнги внимательно слушает, улыбается, кивает. Просит спеть еще раз. А Чонгук не может отказать. Потому что насколько же приятно может ощущаться это двоякое чувство, когда тебя слушают тысячи, но слышит, кажется, только один. Они вновь прощаются, едва покинув тропинку, теряющуюся меж кустов. Расходятся по разные стороны. А Чонгук опять не успевает спросить, что Юнги делает здесь. Он живет в этом районе? У него вторая работа? Он ездит к родителям? Девушке? Его встречают пустая студия и сквозняк, потому что он забыл закрыть балкон. Телефон в кармане толстовки вибрирует; сверху экрана выскакивает оповещение от человека, с которым Чонгук не говорил два года, но все в порядке, все замечательно, потому что он знает, что пишет ему не бывший одноклассник, а Юнги: «Спокойной ночи». Чонгук пишет то же самое в ответ и сразу удаляет историю — и пускай в ней всего два сообщения. Засыпать сегодня уже не так грустно, как обычно. И даже вместо завтрака пить привычный американо от менеджера не настолько противно. Потому что, сидя в машине, Чонгук спонтанно отправляет Юнги глупый стикер и желает доброго утра, а в ответ получает фотку кофеварки и разбитой чашки с припиской: «Зазевался и просрал любимую кружку». Чонгук смеется, получая на свой смех вопросительный взгляд менеджера. Моментально роняет улыбку и сразу же удаляет сообщения из катока. Как оказалось, черно-белой луне нужно было всего двенадцать дней, чтобы стать полнолунием. За три дня Чонгук доводит до совершенства хореографию к предстоящей заглавной песне, за пять — записывает последний вариант совместной песни с солистом из другой группы, получая похвалу от начальства, которое привыкло к тому, что всем требуется минимум месяц для того, чтобы закончить приготовления к камбэку, за семь — теряет килограмм в весе, потому что почти не ест, и за восемь — столько раз очищает историю сообщений с Юнги, что это становится самой частой вещью, что он делает за день. У Чонгука так давно не было друзей, что он почти захлебывается. Чонгук так давно не мог ни с кем поговорить, что банально тонет. Захлебывается, идет ко дну, повторяет это все по кругу и корит себя за это, потому что на носу выпуск нового альбома, и он должен думать только о нем, а не о фотографии рассвета, которую Юнги отправил ему в катоке пару часов назад. Однажды Юнги спрашивает у него, а не пробовал ли он писать песни самостоятельно, а не давать жизнь тому, что создают для него, понятия не имея, на что готовы настроиться его голос и душа. Чонгук долго не отвечает — не потому, что ответ не готов, а потому что больно становится и горько. Да настолько, что он откладывает телефон на долгие несколько часов, закрывая себя за дверьми танцевального зала — единственное место во всей компании, где он может хотя бы на мгновение почувствовать себя свободным. Смотрящим не изнутри клетки, а снаружи. Чонгук всегда хотел писать песни. У него черновиков — море. У него идей — океан. Было — до тех пор, пока компания его предложение не отвергла в третий раз, а он — не спрятал все записи в самую дальнюю папку на компьютере. Чонгук всегда хотел писать песни. Хотел сказать миру о том, что он чувствует. Говорить о том, что чувствует именно он, а не нанятый человек, который равнодушно пишет лирику, что не находит отклика — в душе Чонгука. Но находит в душе фанатов. Наверное, этого достаточно. Ведь так? Стереотипы, созданные для страждущих. Ты ищешь медь — и ты получаешь медь. Но как же золото? Отклик в чужой душе находит, но не Чонгука, который прячет себя в самый нижний ящик, решив, что такой он — как есть — не нужен никому, кроме пыльного стола, который с готовностью проглатывает каждую тетрадь, на страницах которой он оставляет часть себя. И которая отмирает сразу после — отвергнутая, пристыженная, спрятанная. Переполненная печалью. — Мне жаль, — говорит Юнги. Они стоят чуть поодаль от входа в круглосуточный 7-Eleven, возле которого и познакомились пару недель назад по-настоящему. Молчат. Чонгук тяжело дышит в маску, задыхаясь от собственного дыхания, и так сильно хочет спросить, почему Юнги жаль. Почему тебе жаль, Юнги? Почему ты выглядишь так расстроено, хотя говоришь с человеком, которого знаешь совсем чуть-чуть? Чонгук сжимает в кармане свой телефон; внутри дергается что-то — одна из тех струн, что оставалась нетронутой много лет. Он жмурится и разжимает ладонь, после во все глаза разглядывая Юнги, который спокойно курит сбоку от него. Все с тем же небольшим черным пакетом на перевес, в котором ничего, кроме магазинного кимпапа и пары банок пива — Чонгук знает наверняка. Ему говорили. — Зайдешь ко мне? — спонтанно предлагает он и только спустя секунду осознает, что именно сказал и насколько это паршиво в контексте их отношений — не важно, рабочих или нет. — А у тебя есть кола? — моментально уточняет Юнги. — Потому что у меня в рюкзаке бутылка рома, и я не собирался пить его в чистую. — А как же работа? — Чонгук улыбается, склоняя голову. — У меня завтра выходной. Они впервые идут в парке вместе — короткими глупыми перебежками, то и дело смеиваясь. А на выходе и вовсе срываются с места, даже забывая оглядываться по сторонам. Потому что зачем — времени час ночи и вокруг никого. Вокруг лишь ночная мгла и тишина спального района, который соседствует с громким Итэвоном. Но даже так… даже так вокруг — тихо. А, возможно, Чонгук просто не слышит ничего, кроме топота чужих ног, пока сам бежит в сторону здания, где живет. Уши закладывает от тишины. Тишины и все того же звука чужих шагов и шороха пакета, который сжимают в руках. У Чонгука дома колы нет считай — лишь небольшая бутылка в один литр и без сахара, но зато находится спрайт, про который он забыл, убрав в ящик на кухне. Юнги, который даже не стал разглядывать его студию, садится прямо на пол в комнате возле кровати и открывает свой рюкзак, достает небольшую бутылку рома. Действительно не врал. Они пьют ром с колой, со смехом обсуждают любимые фильмы, критикуют айдол-группы из других компаний, голосуют за лучшие песни этого года. Так много смеются, что Чонгук почти задыхается, потому что успел забыть, а как это — смеяться без оглядки, смеяться просто потому что. Юнги расплескивает содержимое стакана, когда он включает на плазменном телевизоре последний клип той самой девчачей группы, главным стилистом которой Юнги и работает. Они оба ржут, пытаясь сидя повторить некоторые движения, то и дело сталкиваясь плечами. Юнги уезжает от него на такси в начале четвертого утра. Чонгук провожает его до самой машины, а потом выпивает горсть таблеток и литр воды, надеясь, что к утру похмелье останется незамеченным. Менеджер ничего не говорит в восемь утра — только подозрительно принюхивается, словно стараясь учуять запах табака, а потом всучает Чонгуку привычный стакан с американо. Больше всего Чонгук всегда ненавидел именно запись песен, но даже она кажется чем-то прекрасным и совершенно ненапряжным, потому что в перерывах он берет телефон и видит сообщения от «школьного друга». И школьный друг пишет ему: «Пиздец, я щас сдохну. Мы с тобой больше никогда не пьем ром с колой». И школьный друг пишет: «Давай просто пиво в следующий раз. Если захочешь». В какой-то момент даже чувство голода пропадает. Чонгук ощущает его только когда видит Юнги, потому что вспоминает, как они вместе трескали рамен, смотря клипы девчонок из их компании. До камбэка — меньше месяца, но Чонгук будто бы не здесь и не за тем. «Смотри, наш любимый кассир в 7-Eleven уснул на рабочем месте [прикрепленное фото]». «То есть ты действительно живешь в моем районе?» «Получается, что так». «Тогда с тебя макаруны из нашего старбакса :)». Менеджер всучает ему коробку пирожных одним утром и говорит, что их следует раздать корди-нунам, но Чонгук все равно уминает одно украдкой. Пишет Юнги «спасибо» и чувствует себя таким счастливым, что тошно становится. Колени придавливает коробка со сладким, а он — с по-дурацки глупым лицом пишет в каток «тебе это нужнее, тощий хён». Удаляет историю сразу после этого. Смотрит на дорогу через передние кресла и впервые искренне хочет поехать на работу и делать дело. До выпуска тизера нового альбома остается меньше недели. Черно-белая луна. Двенадцать дней. И в начале последнего дня Чонгук немного паникует, когда Юнги подходит к нему в гримерной и начинает раскладывать косметику на столике. Корди-нуны, поспорившие из-за аутфита, выходят из помещения, решив посоветоваться с менеджерами, а Чонгук — застывает сразу же, едва чувствует касание кисти на своем лице. — Да не хмурься ты, — хихикает Юнги, а Чонгуку вдруг становится максимально не смешно. У него никогда не было друзей. Ему не позволяли не то что завести их — даже начать испытывать чувства, которые могли быть какими угодно. У Чонгука никогда не было друзей. Ему не позволяли ни дружить, ни любить — а теперь он самую малость срывается, когда украдкой разглядывает Юнги, который не создан быть стилистом. Который создан быть как минимум одним из членов тех самых айдол-групп, о чем он и говорит вслух, заставляя Юнги рассмеяться. И смех его — смех его для Чонгука становится отправной точкой. Отправной или — конечной. У него никогда не было настоящих друзей. И он никогда не любил. Поэтому Чонгук понятия не имеет, что делает, когда приподнимается и коротко прижимается губами к чужим: это слишком быстро, непонятно и немного липко, потому что Юнги только что нанес на губы Чонгука блеск. Чонгук падает обратно на стул, разглядывая Юнги, который в ужасе накрывает ладонью рот. И только после этого Чонгук понимает, что наделал. Ужас накатывает постепенно. Сначала лижет волнами ступни, а затем — медленно, но уверенно начинает разрастаться. Он облизывает губы, съедая остатки блеска, а затем поворачивает голову в сторону менеджера, который пришел забрать его для съемок клипа. Юнги отворачивается, кладя на стол флакончик с блеском, но Чонгук даже на пороге видит, что чужие губы блестят — только потому, что он поцеловал их. Он. Поцеловал. О чем он, блять, вообще думал. Съемки становятся одной смазанной пеленой. Но Чонгук все равно старается изо всех сил — быть тем, кем ему предписано сценарием. А затем долго умывается прямо в уборной на втором этаже компании, игнорируя сотрудников, каждый из которых пугается, когда видит его. Чонгук разглядывает себя в зеркало. Разглядывает глаза, ресницы, короткий шрам на щеке, нос, губы. Он разглядывает себя и задается тупым вопросом: есть ли в нем хоть что-то, что могло понравиться Юнги. И имел ли он право даже думать о том, чтобы поцеловать его — не говоря о том, чтобы действительно сделать это. Чонгук сделал ведь. И теперь не может думать ни о чем, кроме этого. На телефоне ни единого оповещения. Он жутко нервничает, разглядывая пустой диалог с Юнги; набирает то одно, то другое. Стирает. Пытается снова, но опять удаляет напечатанное. Чонгук, если честно, в ужасе. Он сам до сих пор не понимает, почему сделал то, что сделал. И ему, судя по всему, никто не поможет разобраться. Привычно, пожалуй. Чонгук прощается с менеджером и долго стоит возле своего подъезда, не решаясь зайти внутрь здания. — Эй. Он оборачивается так быстро, что все краски перед глазами становятся одной сплошной серой пеленой. Глядит на Юнги, который медленно подходит к нему, останавливается рядом. И смотрит только вниз. Чонгук сжимает зубы, еще больше чувствуя себя виноватым, но сквозь вину начинает пробиваться что-то другое. Он тянет вперед руку и сжимает чужое плечо, заставляя Юнги поднять взгляд. — Эй, — говорит Чонгук по чужому примеру и вынужденно улыбается, потому что не знает, что еще сделать. — Ты ждал меня? — Ждал, — кивает Юнги, — потому что нам надо поговорить. — Не здесь, — мгновенно реагирует Чонгук. Хватает его за руку и тащит за собой. Юнги — даже не сопротивляется. Они поднимаются на лифте. Молчат. Чонгук набирает код на замке своей квартиры и проскальзывает внутрь, сразу же оборачиваясь. Глядит на Юнги во все глаза в потемках и надеется, что тот с порога вывалит на него все те накопившиеся неприятные слова, которые даже решил принести ему лично. Надеется, потому что перед смертью не надышишься. Если умирать, то сразу, в одно мгновение — так легче. — Я собирался сказать что-то, но все забыл, прости, — Юнги оглядывается; выглядит настолько растерянным, что внутри обрывается что-то. Чонгук хватает его за запястье и заглядывает в глаза. Просит: — Скажи что угодно. — Я просто… — начинает Юнги и замолкает. Смотрит на Чонгука, моргает медленно, сжимая губы. И молчит. А Чонгуку приходится догадываться самому, приходится продираться сквозь колючий терновник, сохраняя молчание даже тогда, когда по лицу прилетает колючками, и это — больно. Чонгуку приходится самому делать первый шаг, и он боязливый, неуверенный, полный страха быть отвергнутым. Юнги все еще молчит. Только взгляд поднимает, когда Чонгук приближается к нему, застыв в нескольких сантиметрах от. Он глядит на чужое лицо, нуждаясь хоть в единой эмоции, нуждаясь в чем угодно, но никак не в молчании, от которого холодом стелется по венам. Юнги — медленно поднимает руку и тянет ее к чужим волосам, запускает пальцы в волосы и прикрывает глаза. А Чонгуку больше ничего и не нужно. Он дергается вперед, собирается поцеловать Юнги, но его губы встречают на полпути и спустя секунду уже не понятно, кто в этом поцелуе нуждался больше. Горько. Сладко. Снова горько. И так терпко от вспыхнувшего чувства внутри, что срывает все предохранители. Чонгук обхватывает лицо Юнги обеими руками, вжимается губами в его, стискивает руку на чужом затылке в кулак, захватывая в него пряди волос. Юнги коротко мычит и приоткрывает рот — и после этого Чонгук даже не хочет, чтобы его кто-то спасал. Он и так спасен. — Я хотел сказать, что нам нельзя, — шепчет Юнги. — Нельзя, — так же тихо соглашается Чонгук и снова целует его. Собственные ладони кажутся горячее, чем они есть на самом деле, когда он сжимает пальцами чужую талию. В голове — быстрой строкой проносятся мысли о предстоящем альбоме, который они так долго готовили, проносятся мысли о том, что завтра менеджер будет ругаться, говорить, что ему стоит стараться больше. В голове, судя по ощущениям, проносится вся жизнь, но Чонгуку плевать, потому что он целует Юнги, вжимая его во входную дверь, и дышит через раз. И его горячее дыхание зеркалит чужое, потому что Юнги, больно укусив его за губу, толкает его вперед. Толкает еще раз. Толкает до тех пор, пока Чонгук, потерявший опору, не падает на пол почти на пороге гостиной, запрокинув голову в конце, все еще позорно боясь, что его могут оттолкнуть. Горько. Чонгук не понимает, почему ему настолько горько от каждого поцелуя, который он оставляет на чужих губах. Шее. Даже пальцах. Юнги смеется и тянет его на себя; они сидят друг напротив друга прямо в коридоре, глядят, молчат. Чонгук предсказуемо срывается первым — снова целует Юнги, а потом поднимается на ноги, подхватывая его под бедра. Слышит короткий вздох, чувствует трение между ними. Сам рот приоткрывает и успевает упасть на кровать в последний момент, потому что Юнги ни капли не похож на него — Юнги целует его тоже и запускает язык в его рот почти сразу, и это — бешено, торопливо. Это как-то надрывно и ощущается так, словно однажды и больше никогда. Действительно — больше никогда. Но сейчас Чонгук почти в ужасе жмется губами в сгиб чужой шеи, без слов прося причину больше не бояться, и Юнги дает ее — хватает его за подбородок и целует. И губы его мягкие, на вкус как нечто несбыточное. Терпкие, немного вишневые. Как сигареты, что курит Чонгук, и блеск, которым его красят каждый раз перед тем, как он выйдет на сцену. Каждое касание кажется таким неловким, но таким нуждающимся. Таким настоящим. И таким сильным, потому что Чонгук не может не сжимать чужие руки в своих, не может не вдавливать кожу под дрожащими пальцами, не может не… Он так влюблен. И чувствует себя безумцем. Чувствует себя потерянным и найденным одновременно. Юнги мажет губами по его щеке, шепчет что-то, и больше Чонгук ни о чем думать не в состоянии. Он исчезает, пропадает, перестает существовать. Существуют лишь чужие губы, что горячо вжимаются в его плечо. Ничего больше. Он просыпается в пять утра за две минуты до будильника. Долго лежит, рассматривая пустое место сбоку. Юнги нет — выскользнул из квартиры, пока он спал. Юнги нет, но Чонгук не перестает чувствовать себя правильным — впервые за последние несколько лет. Быть может, в этом дело? В том, что не обязательно справляться в одиночку, что порой простительно принять руку помощи? Которая предлагает тебе не нечто материальное и восполнимое. Она предлагает тебе чувства. Заполненность. Смысл. Предлагает тебе тебя же. Чонгук не знает, что будет дальше. Не знает, как поведет себя Юнги, когда они встретятся. Не знает, как поведет себя сам. Чонгук не знает ничего совершенно, но уверен только в одном — что не жалеет ни о чем. Он не жалеет. И он, кажется, действительно любит. Но вот что с этой любовью делать — никто не даст ему ответа на этот вопрос. Даже Юнги. Даже, наверное, сам господь бог. Чонгук садится на кровати и прячет лицо в ладонях. Все верно. На этот вопрос может ответить только он сам. Юнги не появляется в здании компании неделю или около того. Возможно, это не так, но Чонгук не видит его, как бы ни старался выцепить взглядом знакомое лицо среди чужих. Телефон — молчит. На него приходят только сообщения от менеджера и однажды — от матери. Чонгук проверяет свой смартфон каждые полчаса, постоянно заходит в каток и сверлит взглядом иконку контакта Юнги. Словно мысленно просит того: «Не молчи». Но Юнги молчит. А Чонгук — ничем не лучше. Они словно стоят друг напротив друга через дорогу. Горит то зеленый свет, то красный. Люди мимо проходят, но они — упрямо продолжают стоять на месте, и никто не хочет делать первый шаг. Чонгук почти видит, как Юнги то сжимает, то разжимает ладони, как стискивает зубы, прикрывает глаза. Но не двигается. Чонгук не двигается тоже. И страх они делят на двоих один и тот же. Материал для клипа давно отснят. Чонгука — начинает раздражать девушка-стилист, которую к нему приставили в то время, пока Юнги на больничном, который — он уверен — так, отговорка. Лишь бы с ним не сталкиваться. Чонгук ругается с менеджером, требуя «вернуть ему прежнего стилиста» и получает выговор. Он методично и со злостью пинает стену в уборной на втором этаже после этого, чувствуя себя куском мяса, не имеющего права на голос. И так хочется опять в тот парк, на ту скамейку. Так хочется говорить о черно-белой луне, считать дни до полнолуния, пить ром с колой и смеяться над к-поп клипами. Так хочется не чувствовать себя обязанным. Пазлом на картине, лишь черточкой на огромном плане людей, которых успел возненавидеть. Едва менеджер уезжает, Чонгук достает телефон. Заходит в каток и вновь чувствует себя на перекрестке, с которого, однако, выхода будто бы не существует, куда ни поверни. И Чонгук стоит на месте — глубоко дышит, разглядывая иконку чужого контакта; палец, занесенный над ней, подрагивает. Они все еще стоят друг напротив друга, боясь одного и того же — быть отвергнутым, непонятым. И первый шаг кажется слабостью, кажется позорной капитуляцией, чем-то постыдным. Признанием своей никчемности и ненужности миру. Чонгук, смотревший себе под ноги, упрямо поднимает голову и думает, что нет. Если он пойдет навстречу Юнги — это не слабость. Это — свобода выбора, которой ему так не хватало все это время. Открыв диалог, Чонгук не спрашивает, «как дела». Он не пытается вывести Юнги на разговор, задавая бессмысленные вопросы, говоря бессмысленные фразы. Чонгук, чувствуя, как его сердце неиронично останавливается, пишет только «я тебя люблю». Отправляет. Медленно садится на скамейку возле своего подъезда и смеется, ощущая тесноту маски на лице. И в сердце. Наверное, с Юнги можно что угодно, но никак не жалеть. Чонгук не жалеет о том, что написал, и не хочет удалить сообщения. Кажется, даже ответа не ждет; разглядывает невысокие пихты по дворе и прикидывает, успеет ли протрезветь к утру, если добежит сейчас до 7-Eleven и купит все соджу, что там есть. Телефон молчит. Сообщение — значится прочитанным. Один из фонарей на пути к магазину перегорел. Чонгук проносится мимо него, зачем-то оглядываясь на ходу. С глупым смешком думает, что тот напоминает его самого — одинокого и застывшего на месте. Максимально перегоревшего. Нырнувшего в темноту. Но ведь завтра лампочки заменят? И он снова сможет светить? — Чонгук! Он останавливается на самом пороге магазина и оглядывается. Юнги стоит невдалеке, склонившись; тяжело дышит, упираясь руками в колени. Но смотрит не вниз, а на Чонгука. Тот отпускает ручку двери, ведущей в магазин, и отходит. Как завороженный. Отключившийся от мира и всего, что происходит вокруг. — Что… что ты здесь делаешь? — Я… — Юнги выпрямляется, — я не хотел писать. Я решил, что лучше скажу тебе лично. Правильно, наверное. Чонгук вот дал слабину и сказал самое важное текстом, а не словами через рот. Но у него ведь выбора не было, верно? Он ведь… он ведь… Так устал. И так хочет, чтобы ему просто позволили — любить. — Говори, — Чонгук отворачивается, упирается взглядом в горящую несколькими цветами одновременно вывеску магазина. Хочет зажмуриться, но не выходит. На свою смерть нужно смотреть широко распахнутыми глазами. Нужно смотреть так, словно не боишься — умереть. Чонгук умирать не хочет, бояться — тоже. Но все же делает и то, и другое, когда Юнги говорит: — Я тоже тебя люблю, — Юнги делает неуверенный шаг в его сторону. — Я не знаю… Я просто не знаю, как так получилось, я вообще ничего такого не планировал, я просто… я… — он замолкает, глядит тяжелым взглядом, делает еще один шаг. — Я просто тебя люблю. Разве это плохо? Разве плохо любить кого-то? — чужой взгляд становится напуганным, неуверенным. И таким потерянным. Чонгуку — страшно. Ему страшно настолько, что трясутся руки. Он хочет приблизиться к Юнги, хочет поцеловать его и укрыть от всего мира, но он стоит на месте, боясь, что их кто-то может увидеть. Стоит, ощущая дрожь по всем теле, и смотрит на Юнги во все глаза. Разве так бывает? Чтобы его любили. Любили его. Любили Чонгука, а не песни, написанные другими. Любили его, а не образ, прописанный сценарием. Любили. Его. — Юнги, — зовет он; голос совсем не слушается, — я тебя люблю. И я тоже не знаю, как так получилось. Я не планировал в тебя влюбляться. Но сейчас больше всего на свете я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Ты, а не кто-то еще. Ты… — Чонгук едва не захлебывается, — ты можешь? Можешь быть со мной? Пожалуйста, скажи… прошу, скажи, что можешь, потому что иначе я… — он отворачивается, жмуря глаза. Его не обнимают. До него даже не дотрагиваются. Юнги подходит почти вплотную и шумно выдыхает, заставляя Чонгука распахнуть глаза и поймать чужой взгляд, который печальный такой, грустный. В нем болезненное счастье переплетается с вынужденным отрицанием. — Я буду, — тихо говорит Юнги, и его руки дергаются — так, словно он заставляет себя не обнимать его, — я буду, — повторяет он, — но тогда и ты будь со мной. — Буду, — Чонгук не выдерживает и берет его за руку. — Если нас поймают, нам обоим конец, — Юнги издает короткий грустный смешок. — Пускай. Мне плевать совершенно, потому что я… — он смотрит в чужие глаза, — я впервые за такое долгое время чувствую себя живым. Благодаря тебе. Тебе, а не мечте, которая много лет назад казалась мне небом. Нет этого неба уже. Только клетка. И я из нее не могу выбраться. — Я тебя вытащу, — шепчет Юнги, прижимаясь своим лбом к его. И Юнги держит свое обещание. Чонгук взаправду чувствует себя спасенным — каждый раз, когда обнимает Юнги. Когда целует его. Когда просит быть только его. Когда просит сделать себя своим. Чонгук действительно ощущает себя спасенным, потому что — Юнги. Юнги, который остановился и решил рассмотреть за стереотипами человека. Решил рассмотреть чужую душу, не отвергая ее, едва та начала раскрываться. И которая откликнулась, когда ее позвали. Чонгук думает иногда, что все его существо — это отклик в ответ на чужой зов. Но так ли это плохо? — Я не хочу все это делать, — Чонгук жмется лбом в чужое плечо, — они никогда меня не слушают. — Не пробовал говорить громче? — Очень смешно. Юнги зарывается ладонью в его волосы и шумно вздыхает. Разглядывает какое-то время черный экран телевизора в комнате Чонгука и снова вздыхает. — Я всегда думал, что ты способен на большее. — Что ты имеешь в виду? — Чонгук приподнимается; не может ничего с собой поделать — автоматически напрягается. Тизер предстоящего камбэка уже давно гуляет по Сети. Альбом — лежит горяченький, готовый выпуститься. Клип — выставлен на таймер выкладки на ютуб. Чонгук — в который раз забывает о том, что он, вообще-то, айдол, и хватает Юнги за предплечье, встряхивает, глядит отчаянно. — Что ты имеешь в виду? — едва не задыхаясь, повторяет он свой вопрос. — Я хотел сказать, что… — Юнги поворачивает голову, — что ты бы добился куда большего, не сдерживай тебя кучка мудаков. Ты достоин куда большего. Всего мира? Я бы точно отдал тебе весь мир. Черно-белой луне потребовалось всего двенадцать дней, чтобы стать полнолунием, которое, едва загоревшись, начало стремительно умирать. Черно-белой луне понадобилось всего семь дней, чтобы лихорадочно растерять краски на пути к новолунию, когда Чонгук прошептал Юнги: «Ты и есть весь этот мир». Новолуние чернеет дырой в небе, прогнозирует рождение. Рождение черно-белой луны, которая — очередные сомнения, метания. Чонгук не хочет такого больше. Он хочет жить лишь в том мгновение, в котором новолуние приходит к решению, что пора дать жизнь чему-то другому. В нем, если задуматься, жизни так много сейчас. Она скрывается во всем: в каждом жесте, вздохе, взгляде. Жизни так много и с ней едва ли можно совладать: когда он отпускает себя и чувствует такую необходимую и такую горькую свободу, когда поет, не разжимая губ и пытается невысказанным текстом ранить кого-то — кого угодно, когда остается с Юнги наедине и целует его, а неправильность — становится самой терпкой и вкусной приправой. — Это я бы отдал тебе весь мир, — улыбается Чонгук, — потому что ты показал мне, что он на самом деле из себя представляет. — И чем же является этот мир? — приподнимает брови Юнги. — Тобой. Весь мир — это ты. Альбом радушно встречается даже самыми искушенными критиками, которые говорят, что «в нем наконец-то чувствуется душа певца». Чонгук — рыдает взахлеб на полу своего балкона, игнорируя оповещения телефона, которые обрываются в один момент. И их сменяют чужие касания. И в них во всех — Юнги, который садится рядом с ним и обнимает, горячо выдыхая в плечо. — Лучше бы я не говорил тебе код от своей квартиры, — шмыгает носом Чонгук. — Тихо, — давит Юнги ладонью на его затылок, — все хорошо. Успокойся. — Каким образом? Все вокруг дают награды не мне, а созданному для меня образу, а я хочу говорить, я хочу кричать, я хочу, чтобы меня услышали, я- — Все хорошо, — Юнги прижимает его к себе, — если не сейчас, то будет потом. — Прости меня, — надрывно шепчет Чонгук, — прости меня, пожалуйста. — За что? — удивляются в ответ. — Я говорил, что всегда буду с тобой, но я- — Чонгук, — его хватают ладонями за обе щеки, — это твоя работа. Нет, стой, не работа даже, — Юнги растерянно моргает, а затем едва не воинственно вновь смотрит в глаза, — это твоя жизнь. Твоя мечта. Твой смысл. Не смей извиняться за то, что захотел позволить себе стать собой. Слышишь? Не смей. Просто будь — вопреки всему. — Я пытался, — шепчет Чонгук, накрывая чужие ладони своими, — я так пытался, хён. — Пробуй снова! — Юнги немного повышает голос. — Ты не стоишь даже звука, что вылетает изо рта тех, кто тебе отказывает! Чонгук улыбается. Чертит кончиками пальцев по чужой щеке. И думает, что, боже. Он так влюблен. Ему ничего в этой жизни уже не нужно. И даже собственная мечта теперь не кажется такой уж важной. Ничто не кажется важным. — Не помню, говорил ли тебе «спасибо», — Чонгук слабо улыбается, — за то, что ты меня не слушал, а услышал. — Не помню, говорил ли тебе «не за что», — Юнги обнимает его, — потому что спасибо говорить должен только я. Следующий месяц буквально размазывает по памяти одним большим цветастым пятном: дополнительные съемки, выступления, интервью, фансайны. Чонгук так теряется в этом круговороте, что забывает даже думать — едва хочет попробовать, как его мгновенно затыкают, наказывая сделать это и сделать то. Чонгук так теряется, что не успевает почувствовать себя в который раз потерянным. Ничего не успевает, если честно. Даже в который раз почувствовать себя уничтоженным после того, как он снова пробует поговорить с начальством по поводу текстов песен, а ему опять отказывают. В перерывах между выступлениями Чонгук думает: а кто он такой? Кем он является на самом деле? Он — это то, о чем он поет, тот, кем его видят фанаты, или же он — это тот самый нижний ящик письменного стола? Самая дальняя папка но компьютере. И слова, которые он говорил только Юнги. Чонгуку нравится думать, что он — это тот человек, что живет в чужом сердце. Только одном. Он чувствует себя Маленьким принцем, который всегда хотел вернуться к своей розе. Но роза Чонгука — это он сам, что цветет в ком-то другом. И так хочется, чтобы роза эта никогда не увядала. Чонгук, наверное, все же не Маленький принц, а та самая роза. Не важно, какого он цвета. Не важно, есть шипы или нет. Не важно, только расцвел или уже увядает. Он же роза. Его нужно боготворить. И мечтать сделать своим. Забрать в свой укромный сад. И ни с кем не делиться. Роза прекрасна просто потому, что она роза, а не потому, что чудесно пахнет. И плевать, что она лишь одна на всем кусте и готовится вступить в фазу черно-белой луны. Опять. В один вечер — первый за последние две недели — Юнги рядом с ним на полу и молчаливо гладит его волосы. Чонгук чувствует, что тот хочет спросить что-то, сказать, может, сделать, но Юнги не двигается, продолжает двигать ладонью и смотреть в потолок, откинув голову назад на кровать. Чонгуку — горько. По определению уже горько. Он хотел найтись, но в итоге потерялся еще больше. — Я больше не хочу этим заниматься, — вдруг говорит он, дергая головой; чужая ладонь соскальзывает с его волос. — Я сыт по горло. Пора смириться с тем, что если ты хочешь заниматься музыкой, то нужно смириться с тем, что ты просто кусок мяса. Юнги молчит. Не глядя, вновь находит пальцами его волосы и зарывается в них ладонью. Молчит, молчит, молчит. Чонгука это начинает раздражать. Думает, что не имеет на это права, и раздражается еще сильнее. — Не станешь меня отговаривать? — смотрит он на Юнги. Стереотипы. Они касаются не только внешности, но и мышления. Зол, взбешен — значит, ненавидит, хочет уколоть посильнее в ответ. Молчит, избегает ответа — значит, не согласен. Равнодушен. Может, винит в чем-то. Когда Юнги отвечает на его взвинченный взгляд, Чонгук мгновенно остывает. И понимает, что нет, злость не означает ненависть. Она может означать, что человеку больно и он хочет спрятаться — за чем угодно. И пусть этим чем-то будут громкие обидные слова и эта самая злость. Нет, молчание не означает равнодушие. Оно что-то сродни болезненной попытке принять действительность. Попытке принять факт, что человек тебя не услышит, как бы сильно тебе этого ни хотелось. И лучше просто промолчать, чтобы не сделать хуже. Юнги столько раз говорил ему, что он достоин большего. Что он сможет, что угодно, если действительно захочет. Чонгук — отрицал, отбрыкивался, прятался. Не верил. Зато, кажется, верил Юнги. И как же, блять, больно от этого осознания. — Я больше не могу тебя отговаривать, — Юнги отвешивает ему щелбан, — пока ты сам не поймешь, где лежит предел твоих возможностей, никто не сможет. Делай то, что считаешь нужным. Но, пожалуйста, не отказывайся от себя. Они пьют колу — без рома, — потому что обоим рано вставать, смотрят бессмысленные видео на ютубе и прощаются в привычные четыре утра. Чонгук стоит перед закрывшейся входной дверью почти полчаса, принюхиваясь к остаточному запаху парфюма Юнги, вжимается в дверь лбом и очень сильно хочет заплакать. Хочет сбросить камень с души. Не получается. Камень будто становится тяжелее после того, как его отчитывает начальство за недавней инцидент на фансайне, когда он позволил одной фанатке находиться возле себя дольше положенных тридцати секунд. Чонгук помнит эту девушку. Она говорила, насколько благодарна ему и как сильно хочет услышать песни его авторства. Подарила книгу, которую он давно хотел прочитать. Кланялась много. Он прячется в уже ставшей родной уборной на втором этаже и несколько раз пинает стену. Еще пара месяцев, и он сможет сбить плитку возле плинтуса. Зачем ему этот альбом, этот камбэк? Эти танцы, песни? Зачем ему съемки, макияж? Зачем интервью, встречи с фанатами? Зачем это все, если Чонгук ничего не может дать в ответ? Он не может запрограммировать себя на самоотдачу. Потому что то, что он дает, оно не его вовсе. Это — суррогат, пустышка. Заведомо пустая подарочная коробка, которую преподносят тысячам. Но им плевать, что внутри пусто — им важно, что упаковка красивая. С бантиком. Возможно ли закрыть глаза на все это? Возможно ли добиваться своего сквозь года? Чонгук так сильно хочет иметь твердый, уверенный характер, но на деле имеет лишь неуверенность, умело маскируемую макияжем и громкими выступлениями. Нет у него внутри стержня, нет фундамента. Зато есть вне — Юнги, которого он видит все реже и реже, потому что компания наконец-то нашла нового стилиста на должность уволенного, а Юнги теперь вновь занят лишь своими… девчонками. — Тебе когда-нибудь нравилась какая-нибудь из них? — спрашивает Чонгук однажды, опасно растеряв все предохранители после бутылки пива. — Чего? — удивляется Юнги. — Ты о чем вообще? — О девчачьих группах из нашей компании, — пустая бутылка находит свое место на журнальном столике, — тебе нравился кто-нибудь? — Чонгук, — Юнги поджимает губы, — это лишь работа. Нельзя мешать ее с личной жизнью. — Сказал он, — фыркает Чонгук. — Так к какой категории я отношусь? Работа? Или личная жизнь? — Блять, — весомо роняют в ответ, — пожалуй, хватит на сегодня. — Хватит меня? — Пива, — Юнги не дает Чонгуку открыть вторую бутылку, — вали спать. Черно-белая луна. Живет больше в своем рождении, чем смерти. Живет больше в смерти, чем рождении. Черно-белая. Две грани одной плоскости. Два цвета одной палитры. Прямо противоположные, но взаимоисключающие. Сначала Чонгук хотел Юнги, а Юнги — чтобы тот поверил в себя. Теперь Юнги хочет Чонгука, а Чонгук — хочет просто жить. И быть свободным не искусственно, а по-настоящему. Магия противоположных полюсов. Черная магия, потому что светлыми эти чувства уже не назвать. Разве может быть светлой ревность, которая вспыхивает внутри, когда Юнги дольше нужного сжимает чужое плечо, направляя в гримерку? Это — светлое? Нет. Это — полная хуйня. Это чернота полнейшая. И даже тексты писать не хочется больше. — Значит, работа? — со злостью интересуется он, когда хватает Юнги в коридоре и затаскивает в уборную; смотрит так, будто готовится убить. — Работа, да? — Прекрати. И отпусти меня. — Отвечай! — кричит Чонгук. Ему не отвечают. Смотрят только — долго и терпко. Тягуче. Юнги смотрит на него веско и весомо одновременно, одним взглядом только сбивает с его головы ржавую корону, которая как вампир — присосалась и дышать не дает. Чонгук хотел думать, что он — единственный. Хотя бы тут. Хотя бы здесь и сейчас. Но Юнги… Юнги смотрит на других, говорит с другими, улыбается другим? — Знаешь мнение, что пока сам себя не полюбишь, то никто не полюбит? — тихо говорит он спустя минуту. — Прости, — Чонгук на автомате отходит назад, придя в себя, — я не хотел… я не… — Чонгук, ты… — Юнги смотрит ему в глаза, — ты самый потрясающий человек из всех, что я знаю. Но чтобы об этом узнал не только я, ты должен перестать прятаться за неуверенностью и боязнью быть отвергнутым. Как сейчас. Мне плевать на всех, чьим стилистом я являюсь, но ты решил, что… — Юнги смеется. — Прекрати оглядываться на других. Просто прекрати. Тебе не нужно искать недостающие пазлы для своей полноценности, потому что ты и так полноценный. Самый настоящий, несмотря на то, что поешь не свои песни, а чужие. — Прости меня за все, — шепчет Чонгук, — меньше всего я хотел сделать тебе больно. Я всем больно делаю, наверное. И я пытаюсь перестать, но я… что? Я проклят этим? Я пытаюсь быть лучше, но продолжаю привносить в чужую жизнь лишь разочарование? — Все в порядке, — шепчет Юнги и прижимает его к себе. Обнимает так крепко, что становится нечем дышать. И Чонгуку так тепло. Господи, ему тепло настолько, что он готов умереть прямо сейчас. — Я тебя люблю. Всегда буду. И я хочу для тебя только самого лучшего. Юнги не отвечает на его сообщения неделю. Даже не читает их. Не выходит в онлайн. Чонгук — нервничает, не понимает, почти психует, заваливает одну практику за другой. Кое-как они записывают выступление, проводят фансайн в тот же день, расходятся: все довольные, а Чонгук — максимально разбитый. Растерянный. Растерянный и до сути потерянный. Юнги, Юнги, зовет Чонгук про себя, где ты, пожалуйста, не молчи, прошу тебя, я буду навстречу идти первым столько, сколько потребуется, но, пожалуйста, не молчи. Не молчи, Юнги. Я нуждаюсь в тебе. — Я же просил, — Чонгук пытается скрыть раздражение, но выходит не очень, — вернуть мне прежнего стилиста, — а потом еще говорят, что айдолы зазнавшиеся. — Мин Юнги? — испуганно уточняет девушка, только взявшая тюбик с праймером, — простите, но… Простите, но я слышала, что он уволился. Мне очень жаль! — она сразу кланяется. Уволился. То есть как уволился. В смысле уволился. В Чонгуке начинает закипать котел с ядовитым варевом. Он достает из кармана телефон, но даже избавиться от своего яда не успевает, потому что видит в катоке непрочитанное сообщение. «Спустись на первый этаж, пожалуйста». Чонгук вылетает из гримерки, спотыкается на лестнице. Ничего и никого не видит перед собой. Думает о луне. Но не черно-белой, а просто — о луне. Красивая она, сволочь такая. Светит ярко всегда, и не важно, рождается или умирает. Чонгук истерично хватается за медленно раздвигающиеся двери, бессмысленно пытаясь им помочь, и понимает, что не было никогда никакой черно-белой луны. Луна была только — та самая, что он назвал красивой. Он надевает маску на лицо, оглядывается. Пытается отыскать взглядом Юнги, но в холе лишь сотрудники, сотрудники, сотрудники. В холле холодно и пусто. Бессмысленно. «Подойди к крайнему окну слева», — приходит сообщение. Чонгук накрывает ладонью маску и медленно подходит к указанному окну. Смотрит то на сиденья сбоку, то в это самое окно, на улицу. Там остановка невдалеке. Автобусы мимо проезжают. Проходят люди. Чонгук смотрит. И ждет. А потом получает короткое сообщение: «Слева». Он видит Юнги. Тот стоит рядом с фонарным столбом, метрах в десяти от автобусной остановки. Разглядывает телефон, опускает руку с зажатым в ней смартфоном. Чонгук мгновенно отмирает. «Что ты там делаешь? Что происходит?» Чонгук видит, как Юнги читает сообщение. Как медлит перед тем, как набрать ответ. Чонгук подходит к стеклу вплотную, вжимаясь в него лбом. Из-за маски дышать тяжелее обычного. «Я хочу сказать тебе только одну вещь». Напряжение с тревогой создают тандем и начинают подстрекать друг друга. Чонгук забывает сглатывать слюну и моргать, когда смотрит на экран своего смартфона. «Ты сможешь стать кем угодно, если захочешь. Захоти, Чонгук. Перед тобой открыты все двери. Не бракуй каждую из них заранее». — Блять, — выплевывает он и собирается пойти вбок в сторону выхода, но на телефон мгновенно приходит: «Не выходи». «Хён», — Чонгук отправляет только это, ждет пару секунд и отправляет вдогонку: — «Какого черта? Что ты делаешь?» «То, что лучше для нас обоих». Юнги больше не пишет ничего; стоит возле фонарного столба и смотрит на Чонгука, который растерян, в непонятках, совершенно не знает, что ему делать. Сжимает в руке телефон, боится моргать. А когда собирается написать сообщение, ему прилетает ювелирно созданным: «Я знаю, что ты способен создавать шедевры. Но ты все еще не нашел тот краеугольный камень, который тебя определит». «Хён», — в панике печатает Чонгук, — «мне не нужен краеугольный камень, мне не нужна вся эта ложь, мне вообще ничего не нужно. Только ты, твою мать. Ничего больше». «Чем больше боли, тем больше правды», — отправляет ему Юнги, а Чонгук поднимает голову и смотрит на его фигуру во все глаза. Светлые джинсы. Огромный черный худи и рюкзак серого цвета. Стоит возле фонаря и напоминает школьника. Чонгук поджимает губы и так хочет выйти на улицу. Хочет так сильно, что тошно становится. «Хён», — снова зовет он. Зовет текстом. А так хочется голосом. Так хочется выбежать, обнять, может, дать по щам и сказать, что все это ерунда и ересь. — «Пожалуйста, не надо». Чонгук знает. Всегда знал, наверное. Юнги смотрит в его сторону. Ловит взгляд. Поправляет маску и улыбается одними глазами. «Я в тебя верю», — пиликает сообщением каток, — «верь и ты в себя». — Хён! — Чонгук, забывшись, врезается в стекло, получает по лбу. Верь в себя. Себя, свою душу и то, что она пытается сказать. Верь в себя. Себя, боль и гниль, что почти убила, но в итоге сделала сильнее. Верь в себя. Иди вперед. Чонгук поскальзывается, хочет добежать до выхода, но не успевает и десяти метров пробежать, потому что: «Не надо». И Юнги продолжает: «Если и захочешь бежать за чем-то… беги только за собой. Ты стоишь того, чтобы тебя догнать». «Вернись сейчас же!» «Я правда люблю тебя, Чонгук. Но еще больше я хочу, чтобы ты был счастлив. Борись. Но без меня». Чонгук прижимается обеими ладонями к стеклу. Кажется, кричит что-то. Кажется, начинает рыдать, когда видит Юнги. Пишет ему «я тебя люблю», но не получает ответа. Юнги — сжимает телефон в руке и заходит в первый подъехавший автобус. Чонгук — захлебывается, оседая вниз, наверняка оставляя уродливые следы на стеклах. И внутри уже ничего нет — лишь чернота, пустота, гребаный вакуум. — Чонгук-щи? — осторожно зовут его. — Вас ищут. Нужно доснять некоторые сцены из нового клипа. Он позорно сидит на полу возле окна, все еще вжимая ладони в запотевшее стекло. Мгновенно запирается, едва услышав чужой голос. Оборачивается, поправляя маску: — Буду через пять минут. Девушка уходит, а Чонгук позволяет себе моргнуть и дать слезам упасть вниз. Снимает маску и отбрасывает ее в сторону. А слезы большие такие, крупные, соленые. От них почти тошно становится. Чонгук облизывает губы и смотрит на остановку, где в последний раз видел Юнги. Борись. Борись, борись, борись. Он поднимается на ноги. Закрывает глаза и начинает напевать ту песню, что пел Юнги тогда давно в парке. Песня на вкус горькая и немного соленая, но Чонгук все равно поет, когда поднимается по лестнице. Когда смотрит на менеджера, стафф. Когда позволяет накрасить себя. И последние строчки покидают его сердце именно в тот момент, когда ему говорят: «Ты делаешь все чудесно. Но лучше слушай, что тебе говорят». Чонгук перестает петь. Что снаружи, что внутри. Проверяет телефон и видит, что его заблокировали. Улыбается. Повторяет в сотый раз: «Мне нужен новый стилист». Чонгук хотел чувствовать себя принцем, но оказался розой — той самой, что оставили, обещая вернуться. А ему и не нужно уже, чтобы возвращались. Он просто хочет сам почувствовать себя достойным чужого возвращения. Юнги не вернется. Чонгук знает это наверняка. Знает и топит себя в том, что даже не является им. А потом срывается, потому что Юнги — это небо, а он больше не чувствует благословения. Чонгук заканчивает текст новой песни и первым делом идет к начальству. Идет, готовься драться за свое сердце. Юнги не вернется. И он — не возвращается. Чонгук пытается научить себя любить жизнь и себя, но выходит не очень. Зато выходит затолкнуть в гроб свои чувства и похоронить их на месте. Быть может, через год Чонгук выпустит песню, написанную им самим. Быть может, он станет популярным настолько, что начальство не разрешит выходить из дома. Быть может, интернет будет переполнен признаниями в любви ему. Быть может, еще через год Чонгук выйдет на сцену получать награду, которую ему вручит Юнги. Но все это — лишь «возможно». Лишь «возможно», потому что жизнь — сука, и может повернуться любым углом. В отличие от луны, которая может быть либо черно-белой, либо мертво-рождающейся. Чонгук — хочет видеть себя только новолунием. Но еще больше он хочет увидеть Юнги. Которому при встрече споет свою песню.