Пять минут

      Антон закрывает глаза, проводит руками по лицу, чуть не всхлипывает — шумно втягивает в себя воздух, поправляет выбившиеся волосы и открывает лицо. Смотрит куда-то вниз, упирается взглядом в блестящий пол. Пол ничем не прикрыт. На нём нет собачьей шерсти — Антон недавно пылесосил, — нет и разлитого чая или упавших крошек. Чисто, словно в операционной.       Антон убирается в квартире самостоятельно — он давно отказался от клининга. Самому убираться гораздо сложнее, но Антон быстро приспособился, приноровился и привык. Раньше уборка помогала отвлечься. Но теперь этого способа хватало только на пять минут: внешний шум занимал голову, но стоило с ним свыкнуться — навязчивые мысли снова возвращались.       Навязчивые мысли о смерти — это то, о чем говорили как о первых признаках психических расстройств и поводе для похода к психологу. Антоновы мысли не были похожи на то, что описывалось в психологических брошюрах: ему не хотелось умереть, не хотелось навредить себе и не хотелось перестать существовать. Ему не хотелось ничего, но мысли о смерти у него были другого толка.       Это были мысли о чужой смерти.       Кроме них у Антона ничего не осталось. Мысли крутились навязчивой стаей мошек. Антон попытался отогнать их: снова не вышло — они только плотнее облепили сознание. Антон ощущал тысячи лапок, касающихся мозга. Ощущал хоботки, впивающиеся в извилины. Ощущал — на глазах снова выступили слёзы и стало болезненно-пусто. Внутри снова открылась чёрная дыра — она втягивала в себя свет, бьющий в глаза, проникала в него грязными щупальцами, тянула к себе всё хорошее и растворяла это внутри себя.       Дотянулась грязными щупальцами до запасной чашки, до синей рубашки в клетку, до единственной совместной фотографии, до стула, на котором всегда сидел гость. Антон пытался спасти каждую из этих мелочей, но не получалось — они растворялись за пеленой влаги.       Антон думал о тысяче вещей сразу. Одна из них выскочила из общего потока, напомнила о себе и размножилась. Антон снова утонул в отражениях назойливого «если бы я тогда».       «Если бы я тогда сказал Олеже, что видел удалённое сообщение». Они бы поговорили по душам. Всё закончилось бы иначе.       «Если бы я тогда не наговорил глупостей». Они бы не поссорились. Всё закончилось бы иначе.       «Если бы я тогда…» Всё закончилось бы иначе.       Антон не был склонен к рассуждениям о том, что было бы. Но то, что он не отреагировал на все эти звоночки… Привело к тому, что всё кончилось вот так.       У Олежи были мысли о смерти. Сам он назвал их иначе — но дело ведь не в названии. Дело в сути. Пугал сам факт.       Страшно было, что Олежа представлял собственные похороны. Страшно, что Олежа задумывался об этом. Страшно, что он понимал, что это проблема.       Страшно было, что Антон сделал вид, что ничего не видел — ведь это то, чего хотел Олежа. Но не то, что Олеже было нужно.       Страшно было, что Антон игнорировал чужие звоночки. И страшно, что он игнорировал свои.       Антон пинает диван. Закрывает глаза, проводит руками по лицу и говорит себе: пять минут. Попробуй не думать об этом хотя бы пять минут. Займи руки чем-нибудь. Переключись. Инерция тебя подхватит.       Антон кидается к раковине и начинает мыть посуду. Посуду — две чашки и две тарелки. Ложка. Вилка. Он справляется с ними быстро.       И почти не думает. Пока не спрашивает себя, почему посуды так мало. Пока не вспоминает, как Олежа заходил к нему, как они ели вместе приготовленное на скорую руку (Олежа готовил удивительно вкусно), как…       Проходит четыре минуты.       Не пять.       Антон снова не справился.