Чудеса, да и только.

      Дима никогда не верил в магию или, чего уж там, в чудеса на подобии воскрешения из мертвых. Пределы его скудного воображения всегда ограничивались единорогами, пукающими радугой, гадалками со стеклянными шарами и ходячими мертвецами с мутированными грибами в морде из «Ласт оф ас». Как там говорилось? «Век живи — век учись?». — Слушай… А у тебя есть сок?        Ага, доучился. А, может, он все-таки умер? Опять перепил энергетиков и завалился где-нибудь в коридоре? Но нет, Олежа протягивает руку и слабо треплет его за плечо — ему нужен сраный сок. И этот засранец готов добиться своего любым способом. — Да пошел ты…        Но коробку сока из холодильника все равно достает и впихивает в дрожащие руки. Мда, неестественно бледный, дрожащий, как осиновый лист, Олежа выглядит непривычно, несмотря на то, что в форме духа особой осязаемостью он не обладал и в целом был похож на фигурку из крашенного стекла. Но ведь это — другое дело. Дима думает о том, как потом они будут объяснять всем внезапное «оживление» Олежи — и едва не хватается за голову. Пиздец. Им обоим. Но вот Душнову достанется больше шишек сто процентов, его жалко чуть больше.        Остается надеяться, что в психушке их поселят в одну палату.        Олежа внезапно сгибается пополам, закашливается, и Побрацкий сдерживает себя от рывка к нему навстречу, чтобы придержать за худющие плечи и, если понадобится, лишний раз постучать по спине. Частично для профилактики, чтоб второй раз не сдох, частично чтоб двинуть ему леща за все хорошее. Но Дима так, конечно, не поступит, он ведь ангел воплоти, только без крыльев и нимба. — Может, тебе еще печенья дать? — шутит Побрацкий, но Олежа сарказма не понимает: поднимает на него взгляд, невинно хлопает ресницами. Или понимает, но притворяется дурачком в угоду себе. — А у тебя есть? — Нету. — А вот и не правда, — Душнов ставит коробочку на тумбочку и вымученно улыбается. Ага, сил поумничать он уже в себе нашел, значит, в ближайшее время умирать не собирается. — Я видел у тебя печенье с шоколадной крошкой в рюкзаке. Не бравое это дело лгать, Побрацкий. — Ты совсем охренел, Душнов? Не бравое дело — это шариться в чужих вещах. Если еще раз узнаю о таких выкидонах с твоей стороны — останешься без носа. Знаешь Варвару?        Олежа обиженно хмыкает и шелестит пачкой печенья. В тот момент, когда почти все пункты были выполнены и его тело засветилось под грандиозный оркестр, вместе со своей призрачной сущностью Душнов потерял еще и остатки совести. Возможно, совсем чуть-чуть, в этом есть вина пагубного влияния Димы…        Оля точно его убьет.        А вот Душнова, похоже, совсем ничего не волнует. Он вообще выглядит каким-то сверхъестественно спокойным и умиротворенным, но даже неэмпатичный Побрацкий видит, что тот тоже очень нервничает: дрожит то ли потому что ослаб за время своего эфемерного существования, то ли из-за адреналина; губы кусает и слезы еле сдерживает. Диму вот также много что сейчас беспокоит, ведь уже почти конец последнего курса, куда он будет поступать, как будет зарабатывать на жизнь, куда они разбегутся… И пересекутся ли когда-нибудь он снова с Олежей? Захочет ли сам Олежа, чтобы их судьбы когда-нибудь вновь переплелись? — Ладно, слушай, — Дима ложится на кровать и смотрит в окно, затянутое темной дымкой ночи и просвечивающими сквозь нее горошинами фонарного света, — что будешь делать-то теперь? Думаешь, Оля примет тебя с распростертыми объятьями спустя столько времени и поверит в нашу историю?        Олежа шуршит где-то слева, на соседней кровати, и, отложив еду на тумбочку, накрывается одеялом с ног до головы. Дима на него в этот момент не смотрит, но краем глаза даже в полутьме замечает, как тот выглядывает из складок затасканной ткани. Спутанные волосы Олежи выскальзывают из-под одеяла и лезут темными недо-кудрями в лицо. — Не знаю, — шепчет Душнов, — ничего не знаю. Я думал, что просто исчезну или что-то в этом роде, поэтому не строил планов на будущее. Не стоит никому меня пока что видеть, понятия не имею как им все объяснить… Что ты думаешь насчет того, чтобы сходить на кладбище? Возьмем лопаты и выкопаем мой гроб, проверим, есть ли там теперь мое тело. Как тебе авантюра?        Если бы Побрацкий в эту секунду что-то пил, он бы подавился. — Так, стоп, я думал что такое мог бы предложить только я, а не ты, причем мне бы наверняка пришлось тебя уговаривать… — И вновь тишина. Когда Побрацкому никто не ответил, он окинул взглядом сжавшегося в комочек Олежу, встал, подошел к соседней кровати и приложил ладонь тыльной стороной к его лбу. Аномально холодному лбу. Душнов расслабленно прищурился от тепла чужой руки. Недоброе предчувствие кольнуло сердце. — Ты головой не ударился? Ты это точно ты, а не кто-то другой? И чего ты такой холодный, будто в холодильнике ночевал? — Наверное, я мотаюсь на грани жизни и смерти, — Олежа обхватил запястье Димы своей такой же холодной рукой. — В смысле не то, что я вот-вот умру, а такое ощущение, будто только пока что я живой, но если не успеем по истечении какого-то времени, то… Ух, не могу, как же холодно. Мы же не все пункты выполнили, помнишь? Последний остался — отомстить убийце. — Ага, осталось узнать кто тебя отправил в свободный полет, а дальше — легко! Насрем ему в сумку и… — Дима, нет!        Побрацкий засмеялся и сел напротив Олежи, спиной оперевшись о стену. Бывший полтергейст давно отпустил руку Дмитрия, но, несмотря на то, что она была ледяная из-за резкого контраста температур их тел, ему хотелось бы дотронуться до друга еще раз. Наконец-то он может в полной мере ощутить компанию Душнова как человека, а не галлюцинации!        Олежа вдруг напряженно замолчал и серьезно посмотрел в глаза Диме. Кажется, пару месяцев назад, когда они ходили к могиле, Душнов смотрел на него точно также несчастно, и глаза у него были такие же: глубокие и печальные льдинки. Будто мертвые. — Я не хочу… — Олежа сглотнул ком в горле и вытер пот со лба. Побрацкий внимательно следил за ним, чтобы ни одна деталь не ускользнула из-под его надзора, — я не хочу опять умирать. Мне так страшно, что это повторится или что я не успею… И… — Мы. — Что?        Дима развернулся к нему всем телом и схватил за плечи. Фантомный призрачный мороз просочился сквозь пальцы и те словно немного онемели. — Мы. Не ты, а мы. Мы же теперь команда, помнишь? — Побрацкий взглянул с такой сильной уверенностью, встряхнул Душнова и будто даже мороз из его тела чуть-чуть ослабел, опаленный жаром огня уверенности друга. — И ты не умрешь, выбрось эту чушь из головы! Я тебя одного нигде не оставлю, будешь за мной как раньше за конспектом хвостиком ходить. И пусть только кто-нибудь попробует на твою жизнь позариться, я все сразу замечу и его...! — Дима пригрозил кулаком.        Выглядел этот жест настолько неловко и глупо, что Олежа не сдержался от смешка. Странно, но стало немного легче и не так холодно. Дима ведь обещал его защищать, а он, каким бы раздолбаем не был, обещания сдерживал.        ...Но стоило посмотреть на настенные часы, как весь момент оказался разрушен. — Дима… — А? — Ты же вроде договорился здесь с Антоном встретиться в девять часов, разве нет?        Шлепнув себя по лицу, Побрацкий обреченно застонал и откинулся на подушку. Он настолько забегался с этим списком, что совсем все забыл! — Бля, точняк, опять с ним сраться придется… А в чем проблема? Тоже не хочешь его видеть? Понимаю. — Эээ, нет, не совсем… Ты, в общем, не оборачивайся.       … Что там на счет чудес? А, да, Дима в чудеса не особо верил, также, как и не верил в заурядные клише из фильмов и книг. Ну, не бывает так в реальной жизни! Поэтому Дима и не читает книги, от подобной чуши едва кровь из глаз не льется. Точнее, это была одна из основных причин.        Так что когда он оборачивается и видит на пороге застывшего в шоке неверия Антона, в голове проносится только одна мысль: «смазывать петли двери, чтоб те не скрипели, было плохой идеей». — …Олежа?