На щеках твоих россыпь из солнца и роз

Какого это – быть лидером известной мужской группы? Однозначно, тяжело. Какого это – быть лидером и влюбиться в участника той самой группы? Тяжело вдвойне. Тяжело так, что выть хочется и кожу содрать вместе с чувствами, которые душат и разрушают. Он не имел никакого морального права полюбить его. Феликс всегда был больше чем друг, роднее других, потому что такой же одинокий, также скучает по семье. И Чан заменил ему в каком-то смысле родителей, стал для него поддержкой и опорой, стеной, которая защищала его от всех и всего. Они стали неотъемлемой частью в жизни друг друга. Остальные мемберы часто подшучивали над ними, что они выглядят как самые настоящие братья. И Чан честно всегда относился к Феликсу именно так, а потом вдруг дышать получалось через раз, крышу сносило, когда другие касались, мурашки щекотали, когда резко глаза в глаза и все так медленно рушилось, рушилось и рушилось. Чувства въедались в грудную клетку, оставляли царапины и оседали на легких заставляя задыхаться. Он так хотел от них избавиться, готов был разорвать себя на части, лишь бы перестать чувствовать это по отношению к мальчику, который так искренне считает его своей семьей. Но с каждым днем становилось лишь больнее, внутри полыхало от гребаной ревности, когда Феликс стал слишком близок с Чанбином. И ее никак не потопить, она разливалась по венам, обжигала кожу и заставляла ощущать себя ничтожеством. Потому что Феликс до невозможности тактильный, смотрит на Чанбина горящими глазами и тянется к нему так открыто, так по особенному, что хочется глотки им обоим перегрызть, лишь бы перестали попадаться на глаза. Но Чан на то и лидер, должен оставаться сильным, должен вести всех за собой, должен убить в себе эту любовь, должен скрывать, должен забыть. Должен, должен, должен. ***** В студии как обычно душно. На часах уже около 4-х часов ночи, но песни пишутся на одном дыхании, потому что отдушина, потому что есть о чем писать. Только через текст получается выплеснуть все, что так разъедает сознание. Только так он может любить. Только здесь. Там, вне студии Чан не может, не позволяет себе что-то чувствовать. В окружении ребят он все тот же лидер, который направляет и оберегает всех одинаково. И любит всех одинаково. Здесь же он настоящий, здесь он может кричать до хрипоты, бить кулаками о стены, разбивая их в кровь, пить до потери сознания и думать о Феликсе совсем «неправильно» и восполнять это все еще более «неправильно». И плакать, как маленький мальчишка он тоже может только здесь, пока никто не видит и не слышит. Желание быть рядом, жажда касаний заставляли ощущать себя грязным и пустым. Знать бы точно, жив ли он вообще теперь или просто существует. Но пока песни пишутся он будет жить, пока все чувства на бумаге не высказаны он будет жить. - Хей, мистер Чан, не пора ли пойти отдохнуть? Ты сидишь здесь безвылазно, ребята уже волнуются за твое состояние – Джисон частенько заглядывает к нему, чтобы вместе поработать или обсудить что-нибудь важное. Чан посмотрел на него красными глазами, будто там умирали десятки планет. - Все в порядке, я не устал. Допишу пару строк и пойду на боковую. Джисон закатил глаза не веря ни единому слову лидера, потому что прекрасно знает – он лжет и сидеть тут будет до изнеможения. Хану порой кажется, что Чан себя за что-то наказывает, сидя здесь как за решеткой. Будто он чертов преступник, который сам над собой совершает самосуд. - Покажи хотя бы, что ты там написал.

Я в тебе отыскал все чего не хватало,

Нерушимая связь... Так о нас говорят,

Но любовь по кусочкам меня разрушала,

Значит время пришло мне тебя отпускать.

- Красиво. Грустно. О ком, Чан? – Джисон смотрел на него обеспокоенно, он прекрасно понимал, что это писалось с мыслями о ком-то. Чан любит и это очевидно. А у Чана сердце бешено колотится, в этих строках слишком много личного, там все так ясно и откровенно. Никто не должен был их прочесть.

Мы с тобой миллиарды мерцающих звезд,

Что однажды погаснут красиво и нежно,

На щеках твоих россыпь из солнца и роз,

Жаль любить тебя здесь слишком больно и грешно.

- На щеках твоих россыпь…. Чан? – Хан смотрел на него хлопая ресницами и пытаясь отогнать дурные мысли прочь, ведь это все глупо и хен просто не мог писать это о Феликсе. - Ты не должен был это читать, Джисон. Теперь я могу забрать? – Чан потянулся и забрал лист с откровениями, проклиная все живое за то, что вообще позволил себе это написать. - Ты же… ты же не? Хан даже не знал как произнести это вслух. Боялся сделать хуже, обидеть. - А если да? Что дальше, Хан? Возненавидишь меня? Будешь считать моральным уродом? Дальше то что? – Чан громко выдохнул, не желая больше говорить об этом. Он устал, чертовски устал скрывать, сдерживать себя, свои эмоции и чувства. Ему бы исчезнуть, испариться, стать лужей, что сотрется с земли при первых лучах солнца. Солнца по имени Феликс. Джисон коротко кивнул и покинул студию, пытаясь осмыслить все произошедшее. ************* Утро выдалось на удивление спокойным. Чан сидел на кухне в одиночестве, допивая горячий чай и листая ленту соц сетей. Даже внутри ничего не травит, дышится как то ровнее и улыбаться хочется чуть больше. А потом заходит Феликс повиснув на руке Чанбина, чуть ли не в рот ему заглядывая и сияя ярко ярко. К горлу сразу тошнота подступила, сердце на мелкие осколки разбилось и дышать уже вовсе не получалось. Кулаки до побелевших костяшек сжались, в душе пустота зарождалась и любовь стала чем-то липким, грязным и ядовитым. То, что всегда казалось красивым, стало уродливым и губящим чувством. Вырвать бы это из своей груди, выбросить в ближайшую мусорку и никогда больше ничего ни к кому не чувствовать. Но Феликс рядом садится, в глаза невинно заглядывает, а в них обида читается. Обида за то, что больше не нужен как раньше, за то, что избегает будто. Ведь обещал всегда быть рядом, а сам оставил и бегает от него, будто смерть его в Феликсе таится. - Хен, я что-то сделал не так? Скажи, хен, скажи наконец то – Феликс за руку трясет его, будто правду всю вытрясти пытается. А Чана каждое слово ломает и в душе уже даже склеивать нечего, все разбито и выжжено давно. Только Феликс выгравирован там, запечатан, огромным шрамом оставлен и не лечится никак, не исчезает. Грязной коркой все некогда чистое покрывается и прежним уже никогда не станет. Чувство стыда солью на раны оседает, гореть заставляет и ненавидеть себя сильнее. Он своей не нужной любовью мальчика невинного ранит, ненужным себя ощущать заставил и кажется, почти потерял. - Нет, Феликс, конечно нет. Откуда такие мысли? Я просто в работу с головой ушел и совсем потерялся, похоже. Прости, я не хотел обидеть тебя своим поведением – улыбка неискренняя, глаза пустые, но он правда старается, как может. Феликса ответ, наверное, устраивает, раз он счастливый обратно к Чанбину ластится и любовь всю свою лишь ему дарит. Чан лишь тихо посуду за собой убирает, с пола осколки разбитого сердца собирает и прочь оттуда уходит, иначе разнесет там все к чертовой матери, никого в живых не оставит, всех как и себя разрушит. ***************** После отчаяния наступает пустота. Он словно робот выполняет всю работу, словно робот общается с ребятами, словно робот по миллиметру избавляется от любви своей грязной и заново учится дышать. Он хотел бы в Феликсе раствориться, стать его частью, целовать до потери пульса и любить, любить, любить….. Но он в Феликсе задохнулся, разрушился, сжег себя и умер. Не о такой любви пишут в книгах, не о такой любви рассказывают родители в детстве. Такая любовь проникает в твой организм, прожигает там каждую частичку, а потом заставляет жить с гниющими ранами вместо любящего сердца. И будь ты хоть самым сильным человеком на всей планете – все равно сломаешься. Банчан отдалился от Феликса максимально возможно, оставив между ними лишь рабочие моменты. Больше не было единого целого организма, они словно ржавая цепь разорвались на две части, сохранив лишь в памяти те ценные моменты, что когда-то они испытали друг с другом. Феликс отчаянно метался, пытаясь понять где он совершил ошибку и от чего стал так не нужен Чану. Почему самый близкий человек в один миг стал ему никем. Но ответа не находил. Лишь слезы порой детские, обиженные с глаз в одиночестве вытирал и скучал невыносимо сильно. Жестоко, больно, неправильно, губительно. Но Чан по другому не смог бы, давно уже не мог, не справлялся с нахлынувшими чувствами. Они овладели им целиком, рассыпались мелкой пылью в дыхательных путях и заковали в кандалы. Ему уже не выбраться из этого болота, он погряз в нем с головой и остается лишь намеренно топить себя, чтобы больше вообще ничего не чувствовать. Потому что любовь его не выдуманная игрушка и любит он в Феликсе каждую частичку. Он в нем планеты новые открыл и их бы изучать, изучать, изучать. Он любит до онемевших кончиков пальцев, до трясущихся коленей, любит так, что проще изрезать себя на тысячи и миллионы шрамов. И любовь эта океаном в его душе расплескалась ядовитым. Стереть бы из памяти эту улыбку чертовски искреннюю, россыпь веснушек похожих на сотни мерцающих звезд и глаза изводящие, испепеляющие. Но сил уже не осталось бороться, поэтому все раны кровоточащие он горячо полюбил, принял и не пытается больше залечивать. Все мемберы замечали неладное, каждый пытался поговорить/помочь, но в ответ слышали лишь «я в порядке, просто усталость скопилась, дайте чуть времени и все пройдет». Только Джисон все прекрасно понимающий головой качал и за уничтожающим себя другом наблюдал. - Так дальше не пойдет, Чан. Ты убиваешь себя, убиваешь нашу группу, наши мечты. Посмотри на себя в зеркало, что с тобой стало. В конце концов, о себе не думаешь, на Феликса взгляни, черт возьми. Он как цветок без тебя засыхает, ходит как тень по общежитию, даже глаза не светятся как раньше. Он не виноват в том, что не любит тебя в ответ. И ты это прекрасно знаешь. Не получится постоянно бегать от него, как бы ты не пытался. Пожалуйста, Чан, прошу, давай вернем все как было раньше, иначе настанет конец. – Джисон смотрел на него с жалостью, будто разделял с ним эту боль, будто сам проходил через это. - Да, прости, я, наверное, поступаю слишком эгоистично. Конечно, так не должно быть. Прости, да, я все исправлю. Никто ни в чем не виноват кроме меня самого. – Хан в благодарность за понимание кивнул и легонько похлопал по плечу, а потом ушел в надежде, что хен действительно все исправит. ***************** Прошло несколько дней. Чан проснулся раньше остальных, чтобы приготовить для всех завтрак и избавиться от напряженной атмосферы в команде. Он обязан был справиться с этим, на то он и лидер. А чувства все равно уже никуда не денутся, поэтому он тонкой нитью их по венам вшивал и больше от них не пытался бежать. По дому разлетелся аромат жареных яиц и большого количества приправ. Мемберы слетелись на кухню как дети, к которым после долгой командировки вернулся папа. Улыбки не сходили с их лиц, они наконец то снова ощущали себя полноценной семьей. Даже Феликс позволил себе вновь улыбнуться, также чисто и искренне. И все будто вернулось на круги своя, ребята болтали без остановки, громко смеялись, дурачились. Банчан сидел, наблюдая за ними, даже не пытаясь избегать взгляда Феликса. Смотрел, улыбался, всем телом пытаясь показать, что все в порядке. Больше не было тревожных мыслей, любовь тепло согревала замерзшую, охладевшую душу. Со временем он перестал задыхаться от присутствия Феликса, бабочки разбились о ледники в его душе, и кажется, даже сердце понемногу биться начинало. Все медленно заживало, раны затягивались превращаясь в мелкие рубцы, а потом все рухнуло в один миг. Все рухнуло, когда Чан поздно вечером захотел выпить воды и осторожно поплелся на кухню. Все рухнуло, когда на диване он застал обнимающихся Феликса и Чанбина, мирно смотрящих какую-то дурацкую комедию. Все рухнуло, когда ревность захватила все его сознание, превращая в уродливого зверя, который вырвался наконец-то из оков. Все рухнуло, когда он грубой силой стащил Феликса за запястье с дивана и как тряпичную игрушку потащил к себе в спальню. Все рухнуло, когда Феликс напугано пытался вырваться из жестокой хватки, которая оставляла красные следы на его худой нежной руке. Все рухнуло, когда гнев застилал глаза и хотелось разорвать все на мелкие кусочки. Все рухнуло, когда Феликс упал на пол истерично отползая в самый угол спальни, смахивая с щек погибающие звезды. Все рухнуло, когда замок на двери щелкнул и стало так темно, холодно и страшно. - Ч-чан, Хен, что п-происходит? – Феликс вжался маленьким комочком в стену, шмыгая носом и дрожа от страха и обиды. А у Чана крышу снесло откровенно, потому что касаться Феликса хотел только он, дышать Феликсом должен только он и любит Феликса так губительно тоже только он. Он одним резким рывком подлетел к Феликсу, схватив того за руку, подняв с пола и к зеркалу оттащил, лицом к нему повернув. За щеки горячие схватил, грубо сжав их, и смотреть в отражение заставил. - Смотри, Ликс, смотри же. Посмотри на меня, посмотри кем я стал. Скажи, тебе нравится? Феликс отрицательно покачал головой, смотря в глаза в отражении. - Не нравится? И мне не нравится, я ненавижу себя за это, Ликс. Себя ненавижу, не тебя, слышишь? Потому что это Я тебя посмел полюбить так жадно и грязно, это Я погиб в твоих глазах хрустальных. И я клянусь, я так долго пытался сдерживать себя. Но я не могу. Не могу, не могу, не могу черт возьми видеть как ты смотришь на другого с обожанием, не могу видеть как твои теплые руки другого касаются. Я просто. Больше. Не могу. По щекам обоих слетали горячие, обжигающие слезы, оставляя за собой следы. Отчаянные рыдания в попытках все исправить, глаза вцепились в отражения друг друга и так больно, так сильно больно. Показалось, что мир под ногами рухнул и больше не осталось совсем ничего. Только боль и пустота. А потом Феликс в руках резко разворачивается, в глаза жадно впивается, смотрит будто выжечь его хочет, в пепел обращая. Шею руками обвивает и губами чужих губ касается. Целует страстно, кусаясь, оттягивая и зализывая ранки. Плюет на то, что слюни по подбородку стекают, дышать совсем не получается, лишь в рот стонать отчаянно хочется. А Чана ведет от такого Феликса, тепло в животе айсберги разрушает и бабочек к жизни возвращает. Если это сон, то просыпаться он больше не захочет. Но Феликс жмется к нему отчаянно, пытаясь впечатать себя в него навеки и целует остервенело, как будто если отстранится смерть наступит мгновенная. Чан ребра его своими ладонями сжимает, всю хрупкость его тела ощущая. Отрываться друг от друга никому не хочется, но дыхание восстановить нужно. Атмосфера между ними накаленная до предела, хочется зацеловать до потери пульса и придушить до смерти одновременно. - Правда так сильно любишь? – почти шепотом спрашивает Феликс, дыша через раз и носом в чужой нос утыкаясь. - Правда – также тихо, будто боясь разрушить все, что было только что между ними произносит Чан. - Почему не говорил мне об этом? - Боялся. - Что не люблю? - Что не любишь. Феликс в глаза заглядывает сердито, брови хмурит и вся обида на лице вырисовывается. Чан на это лишь улыбается, внешней стороной ладони щек еле касается и целует невесомо. - Ты дурак, Чан. Такой дурак. Я без тебя думал сдохну, понимаешь? У меня дышать получается только когда ты рядом. Я же к другим так отчаянно тянулся всегда, потому что тебя касаться боялся. - А я думал, что просто не хочешь. Наблюдал, как ты с другими нежничаешь и не понимал, чем я хуже других. Феликс смеется на грани истерики и кажется придушить его уже хочет. - Лучше, для меня ты лучше других. Я сдерживал себя, чтобы не сорваться, ясно? Потому что посмотри на себя, черт возьми. Ты ходячий идеал, Чан, и я тебя за это даже немного ненавижу. - Любишь? -Больше всего на свете. Каждое слово сердце разбитое заново склеивало, поцелуи раны залечивали, а тело в руках горячее лед весь внутри таять заставляло. Любить оказалось не так страшно, любить теперь хочется даже сильнее и счастье искать только в милом мальчике, у которого на щеках россыпь из солнца и роз.