gimme more

целоваться с чжун ли горячо. то, как его тонкие сухие губы двигаются в уверенном неторопливом ритме, словно в танце, то, как чужой язык ласкает, дразнит, жарко и мокро вылизывает каждый сантиметр рта, как прикусывает острыми клыками нежную кожу, заставляет чайльда трепетать каждой клеточкой тела и стыдливо сводить колени, потому что внизу живота словно извержение вулкана. ощущения от их поцелуев всегда такие потрясающие, потому что чайльда ведет от одной только мысли, что он заполучил себе бога (и этот бог не собирается отпускать его ближайшие лет сто). ничто в этом мире, даже глаз порчи, не давал ему такое пьянящее чувство вседозволенности, когда моракс разрешал оседлать себя, пригвождая в кровати, пока они оба утопали в жарких поцелуях и ласках. единственное, что бесило, так это то, что дело дальше поцелуев никогда не заходило. как только давление в узких брюках становилось просто невыносимым, а член грубо терся о ткань, тарталье хотелось, чтобы чжун ли просто сделал хоть что-то. прикоснулся к изнывающей плоти рукой, губами, а лучше стянул с себя дурацкий плащ и засадил так, чтобы мышцы еще долго томно ныли, помня чужую голодную грубость. в рыжеволосой голове гео архонт представлялся напористым и непоколебимым в своем желании вытрахать из тартальи душу. в реальности же чжун ли редко когда позволял себе грубость, его движения отличались неспешностью и плавностью, абсолютно не совпадая с образом, нарисованным чужим воображением. и от этого чайльду, который легко распалялся и горел от чужих прикосновений, такая непредприимчивость и сдержанность чжун ли казалась чуть ли не преступной. поэтому раз за разом одиннадцатый предвестник делал все, что в его силах, чтобы сокрушить непоколебимость моракса, но каждый раз чжун ли не оставлял камня на камне от его амбициозных стремлений, держа слишком разбушевавшегося тарталью в узде одним лишь строгим взглядом и крепко удерживающими от поползновений в сторону его члена руками. к его несчастью, это распаляло чайльда еще больше. настолько, что он был готов отбросить гордость и умолять этого бога дьявола сделать с ним что угодно, дать ему больше. — чжун ли, пожалуйста-а, боже, я так больше не могу, сделай уже что-нибудь. моракс и ухом не ведет на невнятный возбужденный скулеж, занятый исследованием чужой бледной шеи. — я делаю. поцелуи тебя не устраивают? — тарталья больше чувствует движения губ, чем слышит его ответ, и горячее дыхание заставляет нетерпеливо ёрзать на чужих коленях, в попытке притереться ближе. надув губы, он тянет капризно, как ребенок: — но я хочу большего. чжун ли вскидывает на него взгляд, который чайльд не в силах прочитать, но что-то в блеске чужих кошачьих глаз заставляет его думать, что он может пожалеть о своей просьбе позже. но тихое «хорошо» и горячие ладони, огладившие его спину и замершие на пояснице приводят его в истинный восторг. наконец-то, действие. его не останавливают, когда он на пробу качает бедрами, потираясь стояком о чужой каменный пах через одежду, но это неряшливое, смазанное, и такое нужное прикосновение приносит так мало удовольствия, что хочется позорно заскулить. хочется больше, сильнее, ярче. чжун ли не дает. подхватывает крепко под ягодицы, встает с тартальей на руках, словно он ничего не весит, чтобы пересечь комнату и бережно опустить его на кровать. избавляет тарталью от брюк и пиджака так медленно, словно у них есть в запасе все время мира и предвестника совсем не трясет от желания просто сорвать с себя всю ненужную ткань и запрыгнуть на чужой член. несмотря на весь свой пыл, он все же чувствует себя неловко, будучи обнаженным, когда сам чжун ли даже перчаток не снял. но чайльд видит обожание и желание в золоте его глаз, и это кружит голову. — перевернись. неожиданная сталь в голосе пробивает на мелкую жаркую дрожь. такому голосу нельзя не подчиниться. предвкушение топит его в лаве, когда тарталья перекатывается на живот и опирается на локти и колени. ему неловко, он так уязвим, открыт и беззащитен, но впервые в жизни ему хочется быть таким, хочется, чтобы о нем позаботились и приласкали. чужие ладони на бедрах он встречает судорожным выдохом, кожа чжун ли раскаленная, словно клеймо приложили. чайльд хочет этот жар. пальцы, едва коснувшись, огладили прижатый к животу член, намеренно обделив вниманием багровую сочащуюся головку, приласкали яички, дразняще, невесомо, выбивая из груди скулеж. пожалуйста, больше. тарталья даже не успевает открыть рот, чтобы попросить, как чжун ли разводит его ягодицы и широко лижет, на что одиннадцатый предвестник вскидывается на кровати и совсем не мужественно срывается на высокий удивленный стон. — чжун ли, не надо там, это неправильно, прекрати, — хнычет он, ощущая на коже довольный смешок. — мне казалось, ты просил большее. значит примешь все, что я дам тебе, чайльд. горячий язык кружит вокруг прохода настойчиво, уверенно, внутрь не проникает, вот только от одной мысли, что чжун ли вылизывает его там, у тартальи позорно дрожат колени. он пытается вырваться из крепкой хватки, но руки, словно из камня высеченные, удерживают его от побега. он ахает, когда чжун ли меняет широкие мазки языка на более частые и короткие и плотнее прижимается ко входу, бедра машинально подаются навстречу жару чужого рта. чайльд хочет убежать, спрятать пылающее от стыда лицо в ладонях и никогда больше не смотреть архонту в глаза. но такая унизительная, неправильная, но такая одурительно приятная ласка заставляет пах гореть огнем. словно в бреду с губ рвется заполошное «ещё, ещё, ещё», но вместо того, чтобы исполнить его желание, чжун ли отстраняется под разочарованный стон тартальи. — не забывай, что тебе нужно дышать, — голос чжун ли хриплый, и в любой другой момент чайльд бы вспылил от сквозящего в нем самодовольства, но сейчас ему плевать, он просто хочет язык в своей заднице. неужели он так много просит? ему едва хватает сил обернуться через плечо на своего мучителя и жалобно протянуть: — пожалуйста, чжун ли, продолжай. умоляю. веселье с взгляда бога слетает как мишура и он снисходит, чтобы ответить на его мольбы, возвращая рот на положенное ему место, и чайльд захлебывается стонами, потому что больше его не жалеют. язык толкается, совсем немного растягивая узкий проход, оглаживает внутренние стенки. тарталья изо всех сил цепляется пальцами за скользкую простынь, его выдохи превращаются в сорванный скулеж. потеряв голову, он не замечает, как чжун ли тщательно смазывает его, практически не чувствует палец внутри себя, пока чжун ли не надавливает на вход кончиком второго пальца. это ощущается неприятно, нерастянутые мышцы жжёт и тарталья пытается уйти от этого чувства. он мычит в матрац о том, как ему неприятно, на что чжун ли припечатывает: — я знаю, золото мое, но потерпи. и тарталья терпит, послушно подчиняясь тихим просьбам расслабиться, принимая все, что дает ему чжун ли, пыхтит и ноет, пока три пальца не входят в него свободно. пока опять не хочется больше. больше ощущений, больше трения, больше заполненности. с каждым новым толчком длинные мозолистые пальцы проталкиваются все дальше и дальше, пока не входит по костяшки. постепенно неприятное чувство притупляется, а чжун ли, осторожно двигая пальцами взад-вперед, массирует одно место, пока давление в паху становится совсем невыносимым, а на глаза тартальи наворачиваются слезы. он мечется, не зная, куда себя деть, потому что ощущения странные, но такие распаляющие, что все, на что способно его тело, — это дрожать и подаваться навстречу ласкающим пальцам. давление внутри безжалостное, чжун ли уверенно вдавливает пальцы в чувствительную точку, и тарталья почти кричит, его коленки разъезжаются в разные стороны, и если бы не сильные руки моракса, он бы расползся по матрацу растаявшим мятным желе. язык не поворачивается сказать хоть слово, но тарталья силой воли заставляет себя просипеть: — моракс, я…я хочу… ему не нужно заканчивать свое предложение. чжун ли более чем осведомлен о его желаниях. пока настойчивые пальцы продолжают двигаться внутри, тараня простату, вторая рука оборачивается вокруг ствола, плотно и туго оглаживая длину от побагровевшей головки до основания. этого достаточно для тартальи, чтобы кончить. просто всего в один момент слишком много, слишком ослепительно хорошо, и даже под закрытыми веками он видит вспышки и звезды, пока, задыхаясь, выстанывает имя бога. даже форма духа не выматывала так сильно, на секунду он думает об этом, прежде чем растянуться на мокрой и скользкой простыне. в полудреме-полузабытье он почти не помнит, как чжун ли меняет белье и насухо вытирает его везде, зато чувствует горячий поцелуй в лоб и слышит тихое: — не ты один хотел большего, золото мое. но лишь мне нужно извиниться перед тобой за мою жадность, потому что теперь я не отпущу тебя от себя. тарталья и не надеялся на меньшее.