Тридцать порезов

Когда Астарион впервые пробует кровь разумного существа, у него сносит крышу. Нет, не так. Перед его взглядом открывается мир, полный жизни. Мир, за который не жалко умереть. Невыносимо яркий, невыразимо прекрасный. Луна гладит тонкими лучами кожу — ее касания, словно поцелуи; ветер овевает разгоряченное тело прохладой; земля пульсирует под подошвами, а светлячки в высокой траве выглядят как… как волшебство. Магия. Ведь не бывает на самом деле такой красоты. На мгновение все кажется неважным. Плевать на личинку, плевать на Абсолют, кем бы он не был. Плевать. Кровь на вкус как все самое приятное из прошлой жизни. Астарион не может подобрать метафоры — он не помнит. Виноград был сладким, инжир и хурма — вязкими, яблоки приятно хрустели, грушевый сок стекал по пальцам и подбородку. У мяса был насыщенный, глубокий вкус, но, кажется, он не любил мясо. Сейчас вся еда — словно пепел: язык чувствует текстуру, но не вкус. Поэтому Астарион решает, что эта кровь — вода из волшебного родника, чистый звездный свет, солнечные икры на кончике языка. Она дарит удовольствие, но не насыщение, и вампир склоняется, чтобы отпить ещё.  — Хватит, слышишь меня? Астарион! Нет. Нет-нет-нет. У хозяина восхитительной крови не может быть такой противный голос. И что это за «хватит»? Разве может он остановиться, когда жизнь только что плюхнулась в его ладони и заползла куда-то под сердце? Теплая, настоящая, после сотен лет прозябания в Преисподней. Нет. Но чьи-то руки сжимают его запястья — сильно, до боли, острые когти вспарывают кожу, и запах собственной крови заглушает все остальные. Астарион трёт глаза, до боли стискивает зубы — и наваждение проходит. Вампир отпрыгивает от Тава — совсем не изящно, трясет головой, поспешно стирает капли крови с лица. Астарион говорит: «Спасибо», говорит ещё много, язвит и сыплет колкими шутками, а затем уходит в лес. Он сильный. Быстрый. Живой. Такой, дьявол побери, живой, что зубы сводит, а сердце грохочет в груди — вот-вот выпрыгнет. Кажется, весь мир чувствует его могущество и падает на колени: горы грохочут камнями вдали, деревья будто становятся ниже, а небо, тучи, звёзды и жёлтый ломтик луны — всё такое близкое, только руку протяни — осядет крошечными пылинками на кончики пальцев. А воздух! Астарион хватает его губами, дышит и не может надышаться; подставляет лицо — пусть ветер гладит кожу, пусть ерошит волосы, свистит в ушах. Он уходит далеко. Эта тайна — только его. Эмоции, для которых нет места — глупые, глупые слезы, они всё текут по щекам, и с каждой слезинкой становится легче. Астариону наконец кажется, что он свободен, пусть это и не так. Он может ходить под солнцем, может пить кровь — не только крысиную, может… Да все, что угодно! Смех рождается там же, где и слезы — глубоко внутри, под ледяной скорлупой; он протискивается сквозь крошечные трещины, щекочет горло. Это не злобный смех, не смех от отчаяния или горькой насмешки. Нет. Астарион счастлив. Всего на мгновение — такое невыносимо короткое, но все же. И смех, и слезы его — счастливые. Но крови мало. Астарион ловит лису и выпивает ее досуха — горький хвойный вкус, будто наглотался затхлой воды в лесной чаще. После — куница: вкус земли и орехов, почти неощутимый, с протухшим послевкусием. Вампир чувствует, что напился, пресытился, но это словно грызть заплесневелый хлеб после королевского пира. Он все ещё голоден. Вампир возвращается в лагерь под утро и клянётся себе не трогать Тава: он неплохой предводитель — собрал их всех в кучу, решает конфликты, да и вампирскую сущность Астариона принял спокойно. Но Тав подходит сам, с тысячей вопросов. Удивительно, но ему правда не плевать. Астариону такое не нравится: чужое сочувствие и участие — словно тонкие змеи, что извиваются в венах, словно зуд под кожей, который невозможно унять. Отвратительно. Но Астарион говорит, говорит, пока проклятый тифлинг не убирается восвояси. А после они помогают перебить гоблинов возле друидской рощи.  — Ты можешь пить кровь наших врагов… Если это сделает тебя сильнее, конечно, — говорит Тав. Шэдоухарт возмущена до кончиков своих острых ушей, Гейл, как всегда, ничему не удивлен. Астариону не нужно повторять дважды. Он набрасывается на гоблина и разрывает ему глотку. Кровь стекает по губам и подбородку, пачкает одежду… Кровь скользит по языку, ниже, в пищевод, оседает в желудке крошечным пожаром. Астарион делает глоток, второй, третий — и отбрасывает ослабевшее тело прочь. Это хорошо, но недостаточно. Будто пьешь разбавленное вино — кислое, из речной воды и винограда худших сортов. Но воздух пахнет и другой кровью — густой, сладкой, восхитительно вкусной. Астарион тянет носом тяжёлый воздух, идёт следом за запахом, пока не утыкается Таву в плечо. Проклятущий тифлинг высокий и твердый, как скала. А ещё он невыносимо горд собой. Смотрит на Астариона сверху вниз, и мерзкая понимающая ухмылочка расплывается по его темному гладкому лицу. Да, дьявол раздери, у Тава разве что рога не сияют от самодовольства!  — Вкусно было? — спрашивает тифлинг и стирает кончиком ногтя каплю крови со щеки Астариона. Вампир злобно клацает зубами и уходит. Тав, конечно же, бахвалится, но задели его сильно. Он лежит в друидском лазарете и ждёт, пока придет его очередь, а кровь тем временем пропитывает повязки на левом плече: стрела прошла вскользь и ничего важного не задела, но рана рваная и выглядит откровенно плохо. Кто-то говорит, что останется шрам, Астарион же носом чует — если не помочь быстро, начнется заражение. — Стрела, кажется, отравленная была, — говорит он целительнице и выходит из лазарета. Кровь пахнет слишком хорошо, даже если она с гнильцой. А кровь Тава пахнет и вовсе, словно… Нет, Астарион отказывается думать об этом, мечтать — и подавно. * На следующий день Тав ранит палец ножом. Ранка пустяковая, но крови много. Она стекает на траву и впитывается в землю, пачкает застиранный носовой платок. Астарион выдает что-то жестокое — он зол, что Тав согласился помочь друидам и тифлингам. Будто своих проблем мало! Эльф уходит далеко вперёд — на разведку, как он это называет, но на самом деле подальше от запаха крови. Сладковатый и насыщенный, он щекочет ноздри, заставляет клыки чесаться, а мысли — путаться. Это плохо. Ужасно. Астарион обещал Таву, что будет лучше драться, но все, о чем он может думать, это бархатистая кожа, которую так приятно обхватить губами, а затем вонзить клыки в мягкую плоть. Вечером, когда они устраивают привал возле реки, Тав уходит нарвать рогоза для растопки, а возвращается с новым порезом. Река нервирует Астариона: вода, что обжигает не хуже пламени, ее противный журчащий звук, а ещё мошкара — отвратительное место. Запах крови Тава, что забивается в ноздри, держит вампира на грани нервного срыва. Тифлинг не спешит перевязывать рану или просить помощи у Шэдоухарт. Жрица, конечно же, откажет — сейчас бы тратить молитвы на подобные пустяки! Но и Тав не ищет решение проблемы. Будто это и не проблема вовсе — только кровь, знай себе, капает в костер и дымится. На следующий день, когда Тав случайно ранит хвост о камень, Астарион начинает что-то подозревать. Он запаха крови у него кружится голова, а пальцы на тетиве стрелы мелко подрагивают. Нет, это никуда не годится!  — Все тифлинги такие неуклюжие, или ты особенный? — не выдерживает Астарион. Тав только пожимает плечами и хлопает длинными ресницами — сама невинность.  — Тебя смущает моя неуклюжесть или кровь? Так я могу поделиться, — тифлинг клыкасто улыбается и понижает голос до вкрадчивого шепота. — И тем, и другим. Астарион даже не спотыкается, не давится слюной или воздухом, не выдает нечто язвительное. Он — образец спокойствия и безразличия, сама любезность в идеальной телесной оболочке.  — Благодарю, но я сегодня уже отобедал. Белкой. Тав тоже не выглядит расстроенным. Он лукаво улыбается — совсем как Астарион, сверкает острыми клыками — тоже совсем как вампир, и наскоро бинтует ранку старой чистой тряпкой. Но спустя несколько часов он спотыкается о нехитрую ловушку у дороги и прокусывает губу до крови. Губы у тифлинга большие и полные, крови в них много, да и острыми зубами он постоянно задевает края ранки. Ветер разносит по округе запах, от которого Астариону хочется выть: горячая кожа, пот, кровь и нагретая солнцем сталь. А ещё у тифлинга пахнут рога. Не то чтобы Астарион нюхал, пока Тав спал, но запах определенно есть: так пахнут прохладные камни на берегу реки, а ещё — высушенная трава и старая древесина после дождя. Вампир не может решить, нравится ему этот запах или нет, но когда он мешается с кровью… В лагере гоблинов Тав случайно царапает ногтем запястье. Когда они пробираются по тайному проходу, ему на голову падает небольшой камень. Это случайность, но Астарион уже ни в чем не уверен. А после Тав разрешает Абдираку отхлестать себя кнутом. Молчит, сцепив зубы, и смотрит на Астариона так, что у вампира просыпается не только жажда крови. Ему хочется быть на месте палача. Наносить удар за ударом, а после слизывать кровь, только пусть Тав не молчит, а стонет, умоляет прекратить. Или продолжить. Дальше все происходит быстро и скучно. Разговоры с Кишкой, Разглином и Минтарой, спасение друида Халсина, убийство Минтары, Разглина и Кишки… У Тава интересная кровь, но решения его невыносимо скучные. Астариону хочется поведать Таву об этом лично, выплюнуть прямо в лицо. Он находит предводителя в какой-то темной комнатушке — тот пытается вскрыть сундук ржавой отмычкой. Несколько сломанных отмычек, пара неуместных шуток, бесполезные гоблинские луки и полезные зелья лечения в сундуке, и вот они стоят друг напротив друга, перемазанные гоблинской кровью. Смотрят. Дышат тяжело и рвано, сердца бьются вразнобой — быстро-быстро. — У тебя порез. На щеке, — шепчет Астарион, и глаза Тава вспыхивают в полутьме аметистами. Это красиво — фиолетовые угольки посреди кромешной темноты. — Пустяки, — так же шепотом отвечает тифлинг и делает короткий шаг навстречу. Он знает, чего хочет Астарион. Это знание наделяет Тава властью, которой только дурак не воспользуется. Тифлинг подходит ещё ближе и склоняет голову. Он пахнет адреналином и потом, сталью и озоном, а ещё — кровью. Его горячее сухое дыхание обжигает лоб и щеку, едва касается слипшихся волос Астариона. Эльф знает: он может сдержаться. Сделать шаг назад, довольствоваться малым, но зачем? Кто знает, сколько ещё продлится это все — солнце, которое не сжигает дотла, Казадор, который ему больше не указ. Астарион придвигается вплотную и тянется губами к порезу — тот чистый, ровный и удивительно свежий, будто его сделали несколько минут назад: кровь только успела набухнуть, несколько капель сползли по щеке вниз. Похоже на порез ножом или кинжалом, но как низкорослые гоблины могли нанести рану так высоко? Астарион думает об этом секунду — не больше, а затем ещё одна капля крови выкатывается из пореза — насыщенный красный на густом лиловом смотрится восхитительно. Вампир почти касается этой горячей, сладкой капли, но в последний момент Тав дёргается, и вместо ровных набухших от крови краев раны его встречают горячие губы — сухие, шершавые. Эти губы целуют его и отстраняются. Эти губы шепчут невыносимо жарко: «Трудно было сдержаться» и кривятся в довольной улыбке. Астарион хочет злиться. Он даже злится немного — где-то глубоко внутри, под слоем льда, где спрятан его самый большой страх — насилия и подчинения. Его целовали без разрешения, брали без разрешения. Не спрашивали, чего хочет он и как. На мгновение старая боль пересиливает жажду крови. Наверное, в его глазах отражается нечто уязвимое, невыносимо жалкое, раз Тав вспыхивает, словно свечка, начинает шептать: — Извини, я… Это было лишним. — Лишнее — это мозг в твоей голове. Ты им и так не пользуешься, дорогуша, — скалится Астарион и уходит. Только жалости ему не хватало! * На вечеринке тифлингов Тав ведёт себя тихо. Совсем не нахально. Он подходит к каждому: к одним — с улыбками и выпивкой, к другим — со словами сочувствия. Астарион наблюдает за ним издалека — все равно больше нечего делать. Ему не нравятся тифлинги, но нравится музыка и шум голосов — напоминают о доме. Нравится звёздная ночь и мягкая ночная прохлада, даже плеск воды кажется не таким раздражающим. Когда Тав подходит к Астариону, они говорят о разных пустяках; все их незначительные раны затянулись благодаря молитвам жрецов и лечению друидов. Тав совсем не пахнет кровью. Немного вином, ещё чуть-чуть — шалфеем и мыльным корнем, поэтому Астарион разрешает себе расслабиться. Жаловаться на скуку и мошкару, хвалить Тава, потому что он попросил у тифлингов деньги, ругать, потому что попросил мало. — И вино здесь — настоящие помои, но выбирать не приходится, — завершает свою презрительную тираду вампир. Он надеется, что Тав заскучает и уйдёт до того, как ляпнет какую-то глупость. Но вместо этого тифлинг закатывает рукав и протягивает руку. — Ты всегда можешь выбрать, — говорит он как-то устало. Будто эта бравада с ранами его здорово измотала. — Я ничего не жду от тебя, это добровольный жест. Астариону хочется спросить: «Сколько раз ты себя ранил за эти дни? Десять, двадцать? Глупый, глупый тифлинг». Но он ничего не говорит, только берет Тава за руку и уводит подальше от празднества. Сейчас его интересует только кровь, но со временем — кто знает… Все же, за ним ещё никогда так красиво не ухаживали. 05.09.21