Пуля

Каждая пуля оставленная где-то в мышечной ткани героя была особенной. Каждый выстрел из темно фиолетового револьвер, украшенного авторской резьбой по дулу и магазину, были слишком хороши. Капающая ,при каждом неловком движение, кровь, растекалась по каменному полу. Звуки задыхающейся личности, что борется за ничтожную жизнь, погружение в агонию сводило с ума. Но это так прекрасно выглядит. Столь грубое лицо героя, становится расслабленным и таким настоящим, как будто была сорвана маска и теперь все могут видеть настоящую личину летучей мыши. Только вот что-то все равно да не так. Почему-то боль героя больше не приносил былого наслаждения, даже наоборот. При каждом хрипло вздохе, где-то внутри все органы сжимались от странной боязни. А вдруг это последняя битва, и главный герой всей повесть умрёт именно так? Как слабое животное на бойни, которому не дали выбора и возможности убежать. Лишь вид того, как рыцарь пошатываясь, опирается рукой на ближайший выступ и вновь становится ровно, злобно смотря на меняющуюся морду клоуна. Что-то не так. Все идёт не по плану. Почему желание убить друг друга исчезает и появляется реальный страх не увидеть конец этой истории, где лишь один сможет остаться и восторжествовать на костях второго? Где же эта злоба, накрывающая с головой каждый раз, когда шут неистово, истерически смеётся от своих деяний и вида героя? Пистолет со звоном падает на бетонный пол. За звонки падением следует тот истерический смех шута, что раньше был так ненавистен. Истерика накрывает с головой, заставляя человека пасть на колени, придерживаясь за выступающие части пола, заливать звонки смехом. Истерия заставляет рвать на голове волосы, крича что-то неразборчивое. По бледно белому лицу растекаются горячие слезы, смывающие клоунский раскрас. Вместе со смехом, из тела выходила вся эта боль. На плечо шута аккуратно приземлились ладонь. Нежная, тёплая, без перчатки. А перед самим шутом, уселся рыцарь, что впервые говорил не о злобы. Его речь была сбивчива, иногда прерывалась на тяжкий вздох, что в последствии ранений, сопровождался кровохарканьем. Он говорил о том ,как шут прекрасен с свете прожектора. Как красивы его острые скулы и зелёный глаза, наполняющиеся горячими слезами. Возможно потеря крови заставила все это сказать. Первые объятия, заставляющий шута прильнуть к болезненно вздымающейся при каждом вздохе груди. Холодная броня, а под ней живое, ели бьющееся сердце, отравленное ядом странной влюблённости. Металлический привкус крови во рту иногда так не мешал, как сейчас. Ранее кровь во рту принадлежала лишь шуту, чьё лицо чаще всего страдало. Борьба вновь кончается. И ели живой рыцарь возвращается в логово. На соседнем сидении шут. Он ели дышит, ждёт. Ждёт новой битвы, но пока, лишь едет в сторону дома, где позже уснёт у постели ели дрожащего героя. Борьба вновь начнётся. Но уже не сегодня, уже не с ним.