Некоторые условности безусловной любви

      — Девочка?       Мо Жань старается дышать спокойнее и не пугать своими гримасами Чу Ваньнина. Тот стоит близко, так что через слои облачения Мо Жань чувствует его тепло. Рядом с ним Цзян Си, и они оба разглядывают ребенка у него на руках, но Мо Жань не видит четко — пот заливает глаза.       — Поздравлять? Или хотели мальчика? — спрашивает Цзян Си, вручая заливающегося плачем младенца Чу Ваньнину.       — Последний месяц я ждал одного — снова ходить как мужчина, а не как утка, — хрипит счастливый отец.       — Мо Жань! — Чу Ваньнин держит обеими руками ребенка, и тот радуется, что бить ему нечем. — Поздравлять, — говорит он Цзян Си, неловко перехватывая красноватое тельце. — Мы хотели ребенка. Разве важен пол?       Цзян Си скептически хмыкает.       — Но она… и на человека-то не очень похожа, — удивленно добавляет Чу Ваньнин.       Мо Жань хмурится. Какого хрена ему так важно, на кого будет похож ребенок? Еще за неделю до того, как Мо Жаню предстояло разрешиться от бремени, он подслушал, как Ваньнин спрашивает, чьи черты сильнее проявятся в ребенке, а Цзян Си ответил тогда: “Того, кто инициировал зачатие. Тасянь-Цзюня, я полагаю”.       От этого воспоминания Мо Жань жмурится и чувствует себя пустым ведром. В него налили воду, донесли до места и выплеснули. И он теперь лежит с распоротым брюхом, одинокий, и даже ребенок, которого он ждал так долго, даже он — не его.       — Все так выглядят, когда их вытаскивают из теплого нутра в этот несовершенный мир, — говорит Цзян Си.       Мо Жань хочет засмеяться невеселым смехом, но от любого движения ему кажется, что внутренности расползутся по кровати, и он сдерживается. Безупречный Чу Ваньнин сразу был красивым малышом, и уж точно не орал как резаный, от того, что родился на свет.       Цзян Си склоняется над рассеченным животом Мо Жаня, сращивая края раны, а Чу Ваньнин отступает, прижимая к груди ребенка. Его белые одежды покрывают бурые пятна, но он не обращает на это никакого внимания.       Стоит боли поутихнуть, и Мо Жань поворачивается на бок, спиной к ничего не понимающему мужу.       — Не хочешь посмотреть? — спрашивает Чу Ваньнин, присаживаясь на край постели, пока Цзян Си заботится о малыше.       — Это его ребенок, — глухо отвечает Мо Жань. — Скоро ведь полночь? Он и посмотрит.       — Мо Жань, он наш, — даже не видя Чу Ваньнина, Мо Жань понимает — тот зол и снова хмурит брови.       Он совсем не нежно хватает его за плечо и поворачивает к себе. Чистой тканью промокает капли пота, приглаживает черные растрепанные волосы. Потом принимает от Цзян Си омытого, завернутого в пеленки ребенка и без разговоров впихивает в руки Мо Жаня попискивающий свёрток.       Тот невольно хватает дочь и бросает на нее первый взгляд.       “Страшненькая какая, — думает Мо Жань, чуть наклоняя голову и разглядывая сморщенный кругляш лица. — Похожа на маленькую дикую обезьяну”.       — Надеюсь, она станет посимпатичнее, — говорит он вслух. — Девочке нужна привлекательная внешность.       И тут же получает подзатыльник (осторожный, почти поглаживание). Ну никакого уважения к его состоянию!       — Ваньнин, — жалобно стонет Мо Жань, одной рукой прижимая к себе ребенка, а другой потирая макушку.       Тот выглядит смущенным и злым.       — Что ты говоришь такое?       Чу Ваньнин забирает свёрток, прижимая к себе.       — У нее твой нос и разрез глаз. Очень красиво, — говорит он, сведя брови. — Придурок.       — Погоди, — просит Мо Жань. — Дай ещё раз посмотреть.       И как Ваньнин все это углядел? Из кулька торчит только головка, ребенок жмурится, так и норовит снова заплакать. Никаких глаз не видать.       — Ну ты чего, не хнычь, — говорит он, касаясь самым кончиком пальца красноватой щеки.       Страшно, одна его ладонь много больше головы этого нелепого создания.       Малявка чуть поворачивается к нему и перестает жалобно пищать.       — Видишь, — шепотом говорит Чу Ваньнин, — она тебя узнает. Твой голос.       Мо Жань вдруг чувствует себя тряпкой, из которой кто-то огромный отжимает воду.       — Цзян Си, — ошарашенно зовет Чу Ваньнин, глядя на поток слез, который внезапно хлынул из глаз Мо Жаня.       — Папаши, рыдающие в первые часы после рождения ребенка — абсолютная норма, — говорит тот холодно. — Он еще долго будет себя вести нестабильно. Все же мужское тело не привыкло справляться с такой нагрузкой.

* * *

      Их дом теперь напоминает приют для душевнобольных. Никакого покоя. Утром, если их не будит Гоутоу со своими собачьими потребностями, значит, плачем поднимает ребенок, или зычный голос госпожи Цай, не хуже петушиного крика, возвещает о рассвете.       Кормилица приехала к ним вместе с Цзян Си, за неделю до рождения… дочери. Имени у нее так и нет, и у Чу Ваньнина начинает болеть голова от одной только мысли, что им втроем придется прийти к согласию. Прямо сейчас он не хочет поднимать этот вопрос, потому что Мо Жань, кажется, совсем не в порядке.       Чу Ваньнин в растерянности. Мо Жань так сильно ждал ребенка — и вот он почти не берет дочь на руки. Смотрит на Чу Ваньнина глазами брошенной собаки и постоянно повторяет, что ребенок совсем не в него, отрицая просто удивительное их сходство.       Может ли быть так, что он жалеет? Выбор за них обоих сделал Тасянь-Цзюнь, и Чу Ваньнин до сих пор не простил себе беспечности и того, что повелся на его “хочу, чтобы ты сегодня попробовал меня”. Обманщик!       А что Тасянь-Цзюнь спросил, стоило ему в первый день налюбоваться на дочь? Чу Ваньнин думал, что на нем одежды вспыхнут от стыда, но Цзян Си невозмутимо ему ответил:       — В активной позиции — через три недели. В пассивной… Подождите хотя бы месяц.       Только то, что Тасянь-Цзюнь страдал от боли, спасло его от немедленной порки Тяньвэнем.       Так посмотреть — тот реагирует на дочь абсолютно предсказуемо. Почти не спускает ее с рук, и даже кормилица всегда сидит с ним в комнате, когда ребенок с плачем начинает требовать еды.       — Зубов нет, а кусаться пытается. Ну у вас и дитятко, — приговаривает госпожа Цай, покачивая одной рукой своего маленького сына, а другой придерживая их дочь.       Тасянь-Цзюнь, довольно улыбается и говорит, что Сяомао(1) пошла в него. И вообще, он всячески убеждает окружающих, что ребенок — совершенный, идеальный и никто во всем мире не сравнится красотой и умом с их дочерью.       Ей всего две недели!       Так они и живут. Чу Ваньнин не знает, откуда Цзян Си привел госпожу Цай, но она почти ничему не удивляется, зовет Тасянь-Цзюня мальчишкой, показывая, как правильно держать ребенка, без всякого трепета учит бессмертного старейшину Юйхэна пеленать и часами болтает с Мо Жанем о готовке.       Свое удивление она выказала лишь дважды. Первый раз, когда увидела Мо Жаня, но тогда она промолчала и только округлила глаза (не то что Сюэ Мэн, тот хохотал, пока из глаз не полились слезы). А второй раз сразу после рождения, взяв ребенка, чтобы приложить к груди.       — Ну вы и даёте, господа заклинатели. Не видела бы своими глазами, не поверила, — сказала она тогда, укачивая малышку. — И что же, так любой мужик сможет?       Чу Ваньнин прямо-таки видел, что в голове ее крутилось “А женщины теперь на что?”       — Что ты несешь? Этот достопочтенный совершенно выдающийся заклинатель, а не какой-то там мужик.       — Помолчи! Нет, обычные мужчины не смогут так, — заливаясь румянцем, ответил Чу Ваньнин.       — А, ну и ладненько. Значит, мир-то ещё держится, — довольно проговорила госпожа Цай и больше ничему не удивлялась.       Чу Ваньнин не понимает, как ему узнать, что же не так с Мо Жанем. Почему он совсем не радуется и будто даже прячет грусть, стоит ему посмотреть на дочь?       Поговорить с ним прямо? Но как подступиться к такому разговору? Лучше Чу Ваньнин выбьет из него правду, как только Мо Жань полностью встанет на ноги. Но тот день ото дня глубже погружается в удушливую тоску.       — Мальчик мой, ты выглядишь... дерьмово, так я тебе скажу, — говорит госпожа Цай, забирая голодного ребенка у Мо Жаня из рук утром. — Тяжело женскую ношу-то нести?       Тот и правда выглядит поникшим, с синяками под глазами, словно он плохо спит по ночам. Чу Ваньнин старается не оставлять Мо Жаня одного. Он столько месяцев мучился, вынашивая их ребенка, а потом лежал, скрывая испытываемые им страдания, пока Цзян Си по живому резал его тело. Вдруг всего этого было слишком много, и ему теперь неприятно смотреть на ребенка, из-за которого пришлось столько вытерпеть?       Чу Ваньнин сам не свой от этих мыслей, от того, что не знает, как помочь Мо Жаню.       Сразу после того, как кормилица забирает дочь, Чу Ваньнину приходится отлучиться, чтобы помочь жителям с разбушевавшейся нечистью. Он уже два месяца не спускался с горы, и дела стали плохи. Он проводит внизу гораздо больше времени, чем планировал, и уже начинает волноваться за Мо Жаня. Вдруг ему слишком тяжело оставаться одному с ребенком?       Даже не взяв плату за помощь, Чу Ваньнин спешит домой. Но у входа в спальню он замирает.       Мо Жань сидит на постели, скрестив ноги, на колени наброшено одеяло, и в получившейся ямке, как в люльке, лежит ребенок.       — Мой котеночек, — говорит Мо Жань и тянется пальцем погладить пухлую щеку (госпожа Цай не зря ест свой хлеб). — У кого тут белые лапки с такими розовыми подушечками? — Он тыкает в раскрытую ладонь, и малышка тут же сжимает палец, что приводит Мо Жаня в такой восторг, что был бы у него хвост — тот уже подметал бы пол.       Чу Ваньнин хочет подойти и сказать: “Прекрати сюсюкать, как идиот!”       Хочет спросить, мыл ли Мо Жань руки?       Но вместо этого смотрит молча, и на сердце у него горячо от любви.       — Ты — мой подарок от Ваньнина. И совсем не похожа на этого заносчивого говнюка.       Мо Жань наклоняется, мягко целует макушку, прикрытую темным пушком.       — Ты ведь будешь меня любить? Я очень постараюсь. Ты будешь и моим ребенком, что бы там ни говорил Цзян Си. Плевать! Я тебя уже так долго люблю.       Что же это такое? Такие мысли мучили его все эти дни?       — Мо Жань, — тихо зовет Чу Ваньнин, и тот вздрагивает, прикрывая ладонями ребенка.       И смотрит со стыдом, словно делает что-то запретное.       Осторожно, так, чтобы не потревожить младенца, Чу Ваньнин садится рядом.       — Почему ты такой идиот? — спрашивает он. — Это ведь твоя дочь. Как же она тебя не полюбит? Она уже.       Мо Жань хмурится и не смотрит на Чу Ваньнина.       — С чего ты решил, что она не твоя?       — Цзян Си сказал. И ты тоже. Ты ищешь его черты в ней!       Выдохнув, Чу Ваньнин решается признаться:       — Девочке важно быть красивой, ты и сам так сказал. Надеюсь, ей достанется твоя внешность, мое лицо слишком уродливое для нее.       Теперь хмурится Чу Ваньнин, а Мо Жань смотрит на него растерянно.       — Как это уродливое? Да ее придется запирать, чтобы сберечь от толп женихов, если ей повезет заполучить твои черты, — говорит Мо Жань. — Погоди, думаешь, и от меня в ней что-то есть?       Как объяснить человеку, что ребенок как две капли воды похож на него и на Тасянь-Цзюня? И это естественно, ведь они — один и тот же человек! Чу Ваньнин думает, что все это — последствия вынашивания дитя. Получается, Мо Жань не вполне в здравом уме, поэтому он просто говорит:       — Она в тебя, и ведет себя точно так же. Ласковая, как ты.       — Как я?       Чу Ваньнин кивает.       — И она успокаивается, стоит тебе только покачать ее на руках. И спит крепче всего, если ты ее укладывал. Всегда поворачивается на твой голос. А слова Цзян Си... он ведь говорил о вас. Приходил к нему Тасянь-Цзюнь, вот ты и понял его неправильно. Все, что он хотел сказать — она не будет очень уж похожа на меня. Твоя кровь сильнее.       Мо Жань неуверенно улыбается, и тени под его глазами словно бледнеют.

* * *

      У них нет старших родственников, поэтому давать имя ребенку должен отец. Но что делать, если их слишком много? Три месяца до имянаречения прошли слишком быстро, и к проблемам имени добавилась еще одна.       — Зачем ей моя фамилия? — спрашивает Мо Жань. — Не самая благозвучная, не то, что у тебя. Вот послушай, как будет здорово: “Чу Сянци(2)”.       Не сказать, что Чу Ваньнин имеет что-то против, но он уверен, третий участник этих споров не захочет, чтобы у дочери отняли его фамилию.       — Можно ведь выбрать красивые сочетания, — Чу Ваньнин ведет каллиграфической кистью по пергаменту. — Мне кажется, такое имя определит ей достойную жизненную дорогу.       Мо Жань вчитывается в иероглифы: “Мо Чжаолянь(3)”.       — Слишком сурово, больше пойдет мальчику, — мотает головой Мо Жань.       Чу Ваньнин пишет иероглиф за иероглифом, они спорят над каждым толкованием, но так и не могут договориться.       Наутро их записи разглядывает уже Тасянь-Цзюнь. Он шевелит губами, сводит брови, а потом сминает пергамент.       — Что за бред вы тут понаписали? Почему мы просто не можем и дальше звать ее Сяомао?       — Она не животное!       — Ладно-ладно, — сильнее хмурится Тасянь-Цзюнь.       Он потирает подбородок и надолго задумывается. Чу Ваньнин ждет с ужасом, вспоминая названия, которые тот давал периодам правления, будучи Императором.       — Да что тут думать? Наша дочь — само совершенство. Так и назовем. Мо Ваньмэй(4)!       — Совершенный мрак? Порочное совершенство? Ты в своем уме? — рычит Чу Ваньнин.       Он продолжает ворчать себе под нос и уходит, не в силах слушать еще более нелепые предложения. Дома горит очаг, повсюду жаровни, поэтому на улице Чу Ваньнин ежится с непривычки и кутается поплотнее в теплый плащ.       Сумерки сгущаются, и на небе появляются первые звезды. Воздух прозрачен и словно наполнен тихим звоном. Нет облаков, нет снега, только мрак и редкие сияющие точки на чернильном полотне.       Чу Ваньнин стоит под деревом сливы и думает, что теперь в его жизни такая вот проблема — какое имя дать ребенку. Не надо решать, как жить одному, без Мо Жаня, не надо выбирать — убивать или не убивать Тасянь-Цзюня. Можно просто ругаться из-за имени. Какая же отличная проблема, побольше бы таких!       Он возвращается, когда становится совсем темно, а на небе уже целая река из звезд. Садится за стол и пишет: “Мо Тяньсин(5)”, выводя каждый иероглиф без капли сомнений.

* * *

      Госпожа Цай уехала, и они справляются сами, и порой это тяжелее, чем Чу Ваньнин надеялся.       А-Син не хочет сидеть на одном месте, ее лучший друг — Гоутоу, а первыми звуками были не “агу”, а “р-р-р”. Но они с Мо Жанем учатся понимать свою дочь, и когда Чу Ваньнин решает, что в их доме мир и спокойствие — хандрить начинает Тасянь-Цзюнь.       Нет, он по-прежнему не спускает с рук Тяньсин, стоит ему занять тело. Он совершенно не стесняется шумно целовать ее мягкие щеки, подкидывать в воздух. И засыпают они всегда вместе, а Тяньсин жмется к горячей отцовской груди, и Чу Ваньнину даже жалко отнимать ее и укладывать в колыбель. А еще ему завидно. Потому что сам он изредка гладит чуть отросшие волосы, да качает ее на руках. И все. Он не может себе позволить вот так обнимать и давать дурацкие прозвища (Мо Жань зовет ее теперь не иначе как Синсин(6)). Чу Ваньнину кажется, что он третий лишний, и дочь получает все, что ей нужно, и без его неловких попыток быть нежным.       Так вот, самый шумный ее обожатель все чаще молча прижимает ее к себе и хмурится, перебирая темные пряди.       — У меня теперь два сокровища, — говорит Тасянь-Цзюнь, но в его голосе вместо радости — тоска.       — Только не зови ее баобэй, имей совесть! — вспыхивает Чу Ваньнин.       — Ваньнин ревнует и хочет быть единственным золотцем?       — Мо Жань, — в голосе Чу Ваньнина предупреждение, а правая ладонь начинает слабо светиться.       Но Тасянь-Цзюнь совершенно не боится его божественного оружия, конечно, у него на руках ребенок и Чу Ваньнин не посмеет даже пальцем его тронуть.       — Видишь, Сяомао, твой отец такой суровый, не то что папочка. Снова отнимет тебя и потащит в постель, словно мы не можем хоть денек посидеть подольше.       — Ты и так ее слишком балуешь, — недовольно замечает Чу Ваньнин.       — Да вы ее и без меня воспитаете, — не выдерживает Тасянь-Цзюнь. — Не собираюсь ничего запрещать, за это Тяньсин будет меня любить сильнее, чем вас!       — Как это сильнее? Почему ты вечно тянешь одеяло на себя?       — Мне было так мало времени, которое я проводил с тобой. А теперь я пропадаю из жизни собственного ребенка на три дня! Я ничего не вижу! — говорит Тасянь-Цзюнь, и Чу Ваньнин понимает — это не обычные его жалобы, не попытка привлечь внимание. — Просыпаюсь и только выслушиваю, что она сказала первое слово, сделала первый шаг.       — Но ты ведь помнишь все это. Ты же там. Всегда, — беспомощно говорит Чу Ваньнин.       — И что, что я помню? Стоило ей пойти — я должен был ее похвалить. И я должен был целовать ее за первое слово.       — А что это было за слово, Мо Жань? — спрашивает Чу Ваньнин. — Помнишь?       — Она рычала на Гоутоу, а потом потянула его миску к себе и сказала: "Мое”, — злость на лице Тасянь-Цзюня блекнет, и он добавляет: — И начала есть мясную кашу, зачерпывая пальцами прямо из собачьей миски.       — И в кого она такая? — устало вздыхает Чу Ваньнин.       Ему не забыть тот ужас, который он испытал, когда метался в попытке вспомнить, что было в каше и не нужно ли ему теперь чистить Тяньсин желудок.       — Конечно, она захотела каши, которую сварил Ваньнин. Зачем ей все то, что приготовил тогда ублюдок Мо-цзунши? Она умная и знает, что для неё хорошо, — самодовольно произносит Тасянь-Цзюнь.       — Мо Жань, — обреченно говорит Чу Ваньнин и быстро целует его. — Видишь, ты с ней всегда. Не думай иначе.