Задымленные поцелуи и дешевое полусладкое

Перед лицом – раскинувшийся многомиллионный город со своими особенностями и разносортными жителями, а в руке у Джисона погасающий фильтр сигареты и на душе – тепло, расползающееся вместе с алкоголем по венам. Он не чувствует дыма, который пьяно вдыхает в разработанные годами легкие, не ощущает прилива внезапной радости и желания закурить еще одну, последнюю, но зато явственно осязает чужие руки на собственной талии, медленно тянущиеся к опустошенной пачке. – Оставь, – вяло кивает Хан, опираясь руками на подоконник и подставляя лицо на растерзание холодного ветра, который рьяно атакует его волосы и лезвием проходится по спине. – Хорошо, – также слабо отвечает подошедший Хенджин, но пожав плечами, все же выуживает сигарету из чужих рук, делая глубокую затяжку. – Возьму твою. Джисон сверлит взглядом, скользит по оголенной коже ключиц, и мельком переключается на пухлые губы, мечтательно наклоняя голову, но все также спустя секунду продолжая смотреть на ночные звезды, водой разлившиеся по черному небу. Он залпом опустошает стоящий рядом винный бокал и расплывается в сумасшедшей улыбке, давя смешки за пеленой вырывающегося изо рта дыма. Хан смахивает пепел через балконную раму и выбрасывает бычок вниз, совершенно не заботясь ни о прохожих, ни о природе. Хван только становится рядом, на манер младшего высовывая голову в окно, и блаженно стонет, когда ветер из раза в раз проходится по липким губам. Джисон искоса смотрит на сожителя, который в один прекрасный день просто взял и объявил о том, что они теперь живут вместе, и закатывает глаза, вспоминая при этом его самодовольное лицо в ответ на остервенелый крик Хана. Казалось бы, теперь было не избежать неминуемой войны, но сошлись они гораздо быстрее, чем успели поспорить, где чья комната. – А лучше бы взял меня, – кидает Джисон, до деталей изучая красивое лицо напротив. В Хенджине либо все идеально, либо младший перестал замечать какие-то изъяны в полюбившемся соседе. Хван пожимает плечами, мол, может лучше бы так и сделал, но в следующий момент достает последнюю сигарету, поднося ее к губам и зажигая лежащей рядом спичкой, чиркая ее о коробок. Хан только выхватывает ту из чужих рук, и в отместку затягивается поглубже, до сладкой истомы где-то внизу живота, и выдыхает прямо в лицо Хенджина, заставая его закашлявшимся и таким уязвимым. Джисон наклоняется к согнувшемуся Хвану, и мажет по его губам языком, довольно облизываясь и вновь отвлекаясь на зажженный фильтр. Летние вечера больше не отрезвляют. Они затягивают в бурный ураган смешанных чувств и желаний, заставляя предаваться воспоминаниям и плотским утехам под сияющей луной. Хван поднимается, мягким взглядом осматривает нагого Джисона, и медленно слизывает с дымных губ остатки полусладкого, довольно причмокивая, когда рука Хана оказывается втянутой в его волосы, слегка оттягивая назад. Хенджин улыбается пьяно, впивается пальцами в чужой подбородок и целует. И поцелуй этот слаще спелой дыни. Они ненавидят смазливых парочек на улицах, не любят демонстративную романтику и терпеть не могут выказывать свои чувства на публику, но они до истомы любят друг друга и то удовольствие, которое получают от ночных поцелуев, прячась от городской суеты на разваливающемся балконе со скрипящими рамами и обтрепанными стенами. Они без ума от дешевого полусладкого вина и сигарет в равной степени, как и друг от друга. – Я не думаю, что это плохая идея, – ластится Хван, сталкиваясь с податливыми приоткрытыми губами, и сразу врывается в горячий рот с языком, неспешно обводя линию зубов, словно специально задевая клыки. Джисон пьяный, и стонет он тоже пьяно, ближе прижимаясь к горячему телу, пытаясь взять контроль, но что толку, если Хенджин практически не пил, и чувствует себя более, чем трезво. Старший углубляет поцелуй, держа Хана за шею, и из раза в раз мажет языком то по нижней губе, то по верхней, слыша приглушенное хныканье. Джисону мало до колик в животе и ему не терпится еще раз поцеловать отстранившегося Хвана, который только самозабвенно хмыкает и вновь припадает к его губам. – Нетерпеливый мальчишка, – стонет старший в поцелуй, пока Хан руками исследует оголенную спину и льнет ближе, чтобы почувствовать исходящее от Хенджина тепло. Хван подхватывает его под бедра и прислоняет оголенной спиной к холодной кирпичной стене, жадным рвением проходясь по отмеченной его же засосами коже, оставляя на ней еще примерно с десяток. Он любит запах своего парня: от Джисона веет беззаботностью и полной свободой, самозабвенностью и хорошим сексом. Хан весь из себя настолько желанный и прекрасный, что когда он тихо стонет на ухо, у Хенджина в голове мириады звезд взрываются, а в глазах темнеет. Старший кусает выпирающие ключицы, зализывая образовавшееся покраснение, и рвано мажет языком по чувствительному соску, отчего у Джисона пальчики на ногах подгибаются и он стонет с каждым разом все громче, напористее. Он не сдерживается и закидывает голову назад, больно ударяясь о возникшее препятствие, но в тот же момент жалобно скулит, когда чувствует возбужденный член Хвана, прижимающийся к его собственному. Холодный ветер сменяется душной маленькой квартирой. Хенджин целует глубоко, неосознанно согревая младшего своими руками, и на эмоциях кусает того за подбородок, вновь припадая губами к напряженной вздымающейся груди. Джисон сладкий: от его тела веет шлейфом фруктового геля и мятной жвачки. Его хочется кусать, гладить и нежно целовать, когда Хан в этом нуждается, и этому желанию нет предела, когда эта бестия хочет того же. Хван влюблен. Влюблен в большие глаза и щеки, влюблен в неровный ряд зубов и маленькие пальчики, влюблен в самого обладателя этого беззаботного голоса и то, как часто простые разговоры переходят в размазанные стоны в постели. Джисон выгибается в спине, мурлычет что-то себе под нос и снова пьяно улыбается, слегка подрагивая из-за прикосновений к спине. Он любил чувствовать себя уязвимым в родных руках также, как эти руки старались отгородить его ото всей опасности. – Малыш, – с хрипотцой в голосе шепчет Хенджин, расплываясь в улыбке. – Я люблю тебя, – он утыкается носом в чужую шею и томно вдыхает; он чувствует спокойствие и уют. Хан улыбается; его улыбка такая искренняя и счастливая, что Хван смотрит на него и невольно думает, что встреча с этим человеком – лучшее, что случилось в его жизни. Джисон целует глубоко и медленно, встречаясь с чужим языком и сгорая от нарастающей температуры двух возбужденных тел. Младший трется своим членом о чужой и дает Хенджину знать, что они все еще не закончили. Хван намек понимает, и еще раз целует извивающегося в его руках Джисона, который сквозь пелену алкоголя сильнее каждое касание ощущает, и протяжно стонет, чувствуя как одна рука старшего сместилась на его шею, мягко поглаживая. Хенджин дышит прямо в заалевшее ухо Хана и удобнее парня на своих руках устраивает, держа ориентир в сторону спальни. Джисон плотно глаза закрывает, и чувства из раза в раз сильнее накатывают, когда разгоряченная спина касается холодных скомканных ранее простыней. В комнате до сих пор запах секса в воздухе плотным слоем стоит и выветриваться не спешит, а от этого голова кругом идет, заставляя Хана в спине сильнее прогнуться и плотнее обвить торс Хвана ногами. Им жарко. Жарко до такой степени, что хочется кожу живьем с тела сдирать и водой упиться вдоволь, но они только покрывают друг друга рваными поцелуями и короткие признания в любви тихо выговаривают. Хенджин чужую талию в тиски своих ладоней заключает, сдавленно выдыхая от мягкости кожи, и припадает губами к животу, оставляя на нем легкий поцелуй. – Что ты делаешь? – хрипло смеется Джисон, когда старший прижимается щекой к его груди. – Люблю. Хан сипло вдыхает через нос, когда чувствует первый палец внутри себя, и сгибается в спине, недовольно скуля. Хван свободной ладонью гладит того по спине и неспешно двигается внутрь, чувствуя обволакивающее пальцы тепло. Он сдавленно стонет в поцелуй, слизывая срывающиеся с чужого рта стоны и периодические болезненные всхлипы. Джисон на самом деле был фарфоровой куклой, экспонатом в элитной художественной галерее и главным призом за эстафету в любовь. Хенджин любил его всего настолько, что готов был расплакаться прямо сейчас, и величайшим счастьем в его жизни стала взаимность. – Малыш, – тихо шепчет Хван, размазано мажа губами по скуле младшего. – Ты так прекрасен, когда так открыт передо мной. – Прекрати, – хнычет Хан, до хруста выгибаясь в спине, когда ощущает рядом с первым пальцем второй. – Ты ведь знаешь, как я не люблю все эти сопли. – Конечно, – хмыкает Хенджин, разводя фаланги. – И этим ты нравишься мне еще больше. Раскрасневшийся и жаждущий моего члена. Джисон сверкает недобрым взглядом, но только закусывает губу и откидывает голову назад, разводя ноги еще шире. Он чувствует чужие губы у себя на шее и легкие посасывания, не в силах сдержать нетерпеливого стона. Алкоголь разжижается по венам и приходит осознанность на место внеплановой эйфории. Хан в полной мере способен ощутить весь спектр эмоций, когда язык Хвана вновь пробирается в его приоткрытый рот. Становится нечем дышать. В их маленькой комнате скрипит потрепанная кровать. В их уютном мире только они двое и убитый временем балкон, а в сердцах – музыка, что льется прямо из открытых душ. Джисон хватается руками за плечи старшего, когда тот постепенно входит, и зажмуривает глаза до белых пятен, оставляя на чужой гладкой коже безобразные витиеватые следы. Но для Хенджина это момент удовлетворения: подрагивающие ресницы и поджатый живот, скопившиеся слезы в уголках глаз и надломленные губы. Все это создает картину, не виданную ранее человечеством, и ничего не изменится, пока Хван жив. Младший дышит глубоко. Настолько, насколько позволяют убитые сигаретами легкие, и хрипло стонет, когда чувствует полностью прижавшиеся к нему бедра. Он вяло распахивает глаза, хватая ртом воздух, но вновь натыкается на язык Хенджина. Их поцелуи всегда были особенными: от мягкого прикосновения губ к холодной коже зимним вечером до глубокого французского, выбивающего из груди весь кислород. Хван любил вдаваться в крайности. У него часто было лишь два настроения: безудержный романтик и вспыльчивый любовник, которые сходились друг с другом в полной гармонии, если дело заходило до секса. А Хан был рад смотреть в глаза любимого человека и утопать в доверии, выстроившимся между ними за долгие месяцы и годы. Джисон издает первый расслабленный стон, тем самым давая Хенджину зеленый свет. И каждый раз они не трахались, а занимались любовью. – Вся суть измен лишь в том, что человек не нашел своего человека, – тихо говорит Хван, припадая губами к губам младшего, и напористо целует его, придерживая напрягшуюся шею широкой ладонью. – Значит, я могу не волноваться? – с усмешкой спрашивает Хан, и в последствии смеется, когда Хенджин больнее обычного кусает его за ключицу. – Хочешь меня съесть? – Ты слишком вкусно пахнешь. Старший любовно смотрит на спокойные глаза напротив и размашисто двигается, придерживая стройное тело Джисона за бедра. Он кусает белоснежную кожу до красных отметин, помечая свое. Хан не его собственность, но он его родной человек. Хенджин оставляет несколько засосов на внутренней стороне, зализывая возможные раны, которые он оставлял крайне редко, и вновь толкался, чувствуя тепло на шее, где сомкнулись руки Джисона. Маленькие ладошки потели, и Хван словно нутром ощущал напряженность их обладателя, периодически то замедляясь, то ускоряясь, когда Джисон нетерпеливо терзал отросшие волосы старшего. Хенджин в один момент запускает ладони под спину младшего, и затягивает парня за собой, ложась на спину. Смотря на Хана снизу вверх невольно понимаешь, что промокшая челка, спадающая на лоб, – это картина маслом, а не уродство. – Хочешь поскакать, малыш? – спрашивает Хван, смотря на то, как Джисон активно кивает головой и ерзает на бедрах. Он плавно поднимается вверх и со звуком ударяющейся друг о друга кожи опускается, громко вскрикивая. Хан стонет громко и несдержанно, совсем не обращая внимания на постукивание по батарее от соседей, и лишь упирается ладонями в чужую грудь, когда Хенджин сжимает его талию. Джисон разлетается на молекулы и вновь собирается в единое целое, когда толчки замедляются и парень вновь обретает возможность дышать. – Ты все еще пьян, детка? – обеспокоенно спрашивает Хван, и младший скулит, сгорая от стыда. – Прекрати, – повторяет вновь свое излюбленное слово Хан, когда чувствует усилившуюся на талии хватку. И размеренные толчки вновь возобновляются, когда Джисон наклоняется и целует Хенджина, пробуя на вкус пропитавшиеся сигаретами губы. Он приучил старшего к курению, и порою ненавидел себя за это, но ощущать горький привкус на языке – высшее из земных благ. Он мажет языком по нижней губе Хвана, игриво оттягивая ту, и улыбается, когда рука Хенджина зарывается в его волосы, слабо сжимая. – Я ведь просил, – шипит старший. – Этого не делать. – Не делать чего? – прерывисто спрашивает Хан, выводя дорожку слюны по напрягшейся груди Хвана, и несильно прикусывая затвердевший сосок, вырывая из Хенджина несдержанный стон. – Бестия, – и комната вновь утопает в стонах, смешавшихся со шлепками двух разгоряченных тел. Джисон, чуть ли не плача, отстраняется от старшего и закидывает голову назад, вновь опираясь руками о чужую грудь. И в этот раз Хван становится более резким и несдержанным, предпочитая удовлетворить себя, а не партнера, полностью игнорируя всхлипы Хана в качестве наказания. Он вбивается размашисто, шепчет всякую пошлость на ухо, отчего у Джисона идут мурашки по спине, и кладет ладонь на истекающий предэякулятом член младшего. – Третий раз за вечер, малыш, – ухмыляется тот. – Закройся, – шипит Хан и кончает с громким стоном, падая на грудь довольного Хенджина. С балкона доносится утробный вой полицейских сирен и обычных машин. Холодный воздух ветром проносится по открытой комнате, забирая с собой застоявшийся запах пота. Распаренные после совместного душа они лежат на кровати, мечтательно смотря в потолок, и наперевес обмениваются последней сигаретой из потрепанной пачки, изнуренно ругаясь. Сегодня – потрясающий секс и задымленные поцелуи, а завтра – приевшийся к душе балкон, бутылка дешевого полусладкого и новая пачка.