loneliness for love

Нагито Комаэда озадачен. Иметь дело с последствиями собственных глупых чувств оказалось той ещё гадостью. Это не любовь, в этом он уверен точно. И, боже правый, это не одержимость. Что-то вроде дружбы — хотя друзьями, чтобы вы знали, они не являлись, — но более интимное, личное. То, как Хаджимэ улыбался, смеялся и бросал короткие взгляды — одного лёгкого жеста хватало, чтобы Нагито места себе не находил. У него есть друзья в лице Казуичи и Фуюхико. Немного, но достаточно. Да и класс не сказать что плохо относится к типичному отщепенцу — благо добрая Нанами взяла его к себе под крыло. Но одно дело — обсуждать это с друзьями. Трепетно, несомненно, но немного не то. Но совсем другое — делать то же самое с Хинатой. Говорить на те же темы, но получать другие реакции. Другие ответы. Другие варианты. Это… захватывает. Комаэда до глубины души презирал классы, стоящие ниже его собственного. Без какой-либо причины: презирал и всё. В своей поганой жизни он имел право на одну безосновательную ненависть. Так уж получилось, что в неё влетели ребята с умственными возможностями ниже его. А потому Нагито не гнушался показательно кривить губы и отпускать короткие остроты, едва из-за угла показывались чёрные пиджаки. Но Хаджимэ был… другим. Он попал туда только потому, что семье не хватило денег на обучение, а ему — двух баллов на вступительных. Но Комаэда до глубины души верил, что среди всей чёрной массы именно Хината заслуживал коричневого пиджака и звания элиты. Общаясь с ним, он не унижался и не давил из себя дружелюбие. Оно появлялось само собой. Да и судьба как-то так распорядилась, что они жили рядом. Распорядилась и так, что они шли вместе. Сначала только по вечерам, а потом и утром. Хаджимэ всегда поджидал его на углу, всматриваясь в окна или же теребя ручку сумки. — Не подглядывай, тебя увезут, — мудро замечал Нагито, подходя ближе. Хината только фыркал и отворачивался, но даже так не успевал скрыть мягкой полуулыбки. Они могли собачиться до бесконечности, но никогда не переходить черту — в том было чудо и душевность их отношений. То, чем Нагито упивался и хранил бережно и близко к сердцу. …это не любовь. Наверное. Привязанность, не более того. Румянец на щеках и гулко стучащее сердце — самообман. — Терпеть не могу английский, — бубнит Хината, пиная камушек. Они бредут по узкой улочке мимо заборов. Шелест листвы наполняет воздух, и тонкие солнечные лучи пробиваются сквозь кроны, падая на спины школьников. Нагито шумно выдыхает, трепетно ловя последние тёплые дни. Скоро опять свалится с простудой. — Правда? По тебе и не скажешь. — Хорошо, что ты меня не слышал. Комаэда ведёт плечами и украдкой улыбается. — Не сможешь же ты вечно прятать от меня свой «талант». — Надеюсь, что дольше. Они смеются, продолжая шагать дальше. Их разговоры по-летнему непринуждённы. Легки. Хината тепло смеётся, зарываясь пальцами в густые волосы, и Нагито вторит ему. Слабо, больше любуясь, наверное. Смеялись ли когда-нибудь так искренне над его шутками? Такое терпкое, приятное чувство, отдающееся на самых кончиках пальцев. А затем происходит что-то совсем уж нереалистичное. Хаджимэ опускает руку, Комаэда, задумавшись на мгновение, вздёргивает её по какой-то глупой привычке. Касаются друг друга и словно перестают дышать. Нагито едва раскрывает губы, силится что-то сказать, но молчит. Хочется кричать. О чём, правда, он пока не знает. — Нагито? Какая несусветная тупость. Они касались раньше. Коснутся друг друга не раз в будущем. Так делают все друзья. Даже у воздушных замков есть основание. Комаэда отчаянно ищет его и пытается сломать, обвалив всю конструкцию. Он отрицает любовь. Отрицает привязанность. И теперь, зарывшись лицом в подушку, сомневается даже в дружбе. Такого не было с Содой и Фуюхико. Не было даже с милой Чиаки. Но тут… Человек, которого он должен был возненавидеть. Человек, прокравшийся в его жизнь и укоренившийся в самом сердце, став центром… всего. Грязное чувство. Оттого не менее сладостное — почти приторное. Чем неправильнее оно казалось, тем сильнее Нагито тянуло. — Да? — Ты в порядке? — На лице Хаджимэ столько чистого переживания, что сердце сжимается даже у Комаэды. Он коротко выдыхает, очищает голову от всех мыслей и вновь улыбается. — Конечно. Так, задумался. Он небрежно махает рукой — тайно надеясь, что их пальцы вновь соприкоснутся — и делает шаг вперёд. — О чём? — О ком. Хината фыркает, но поддаётся. — Ладно-ладно. О ком? — О тебе. — И ускоряет шаг, не дожидаясь реакции. Такой уж он по характеру, ничего не поделаешь. — Эй, Нагито! — раздаётся голос Хаджимэ. — Нагито! Да к чёрту. Пускай думает, что хочет. Комаэда возводит глаза к небу и вдруг предельно ясно осознаёт. Никакая это к чёрту не любовь и не привязанность. И дружбу они просто разыграли. Как в спектакле. Просто Нагито запутался в самом себе и своих чувствах. Он всего лишь одинокий. Вот и вся… — Баран! — Его с силой тянут за рукав пиджака, чуть не роняя на асфальт. — Отвечай, когда тебя зовут! — Прости, — виновато улыбается Комаэда. — Подумалось, что ты больше не захочешь со мной разговаривать. — С чего вдруг? Пожимает плечами. — Прекращай додумывать ситуации. Я и так понял, что ты умный. — Хината сильнее сжимает плотную ткань между пальцев и вдруг несвойственно робко опускает глаза. — Я… Может, ну… — Да? — Тоже думал о тебе. Может, всё-таки нет. Он нащупал основание. Нашёл неверный элемент. И замер в нерешительности. Жизнь поистине непредсказуема. Воздушный замок надо было разрушить чуточку раньше. А теперь, тянись сколько душе угодно, но уже не достанешь. Да и жалко как-то. Так что же это на самом деле: одиночество или любовь? Нагито Комаэда озадачен сильнее прежнего.