Болотная колдунья

      Тамирис казалось, что она выныривает из одного кошмара, только чтобы погрузиться в другой. Почему ей даже не пришло в голову, что следы разрушений не исчезнут с наступлением утра? Георг ведь тоже говорил об этом. Так много сожжено домов, перебито скотины, попорчено скарба. Западная Гавань не сможет прокормиться одной охотой. Что же будет дальше? Зима, которую они встретят на пепелище, нужда, голодная смерть?       Она припустила полем в сторону деревни, высматривая голубое платье Эми, прежде чем опять спохватилась, что искать подругу не надо. Это казалось невероятным — то и дело забывать о ее смерти, но вспоминать было куда хуже. Тамирис зажмурилась, будто Эми можно было выдавить из-под век, как соринку, и со всего маху врезалась в кого-то.       Человек даже не шевельнулся, и в первый ужасный миг Тамирис показалось, что кто-то так и умер сидя. Но Уорд Моссфелд просто сидел на земле, держа на коленях голову старшего брата. Рубаха Уилла спереди вся стала черной — он все-таки подпустил к себе блейдлинга слишком близко.       — Уорд? — Тамирис неловко опустила руку на его плечо. — Он же так кровью истечет. Надо перевязать Уилла...       Он посмотрел на нее, будто не узнавая, и заревел, как раненый бык. Большой придурковатый Уорд, всегда ненавидевший, когда его трогали. Запоздало Тамирис отпрянула, но Уорд не толкнул ее, как обычно. Слезы побежали по его щекам, закапали с кончика носа.       — Он вдохнул, а после не выдохнул! — с трудом разобрала Тамирис среди рыданий.       — Не плачь, — зашептала она бездумно, — есть еще брат Мерринг. Он вылечил Питни, и Уилла обязательно вылечит!       Наверное, Уорд даже не услышал ее слов, но это было и к лучшему. Она сама себе была готова закатить за них оплеуху. Лечить тут было некого: широко открытые глаза Уилла уже стекленели.       Хромая, подошел Уэбб. Сказал буднично: «Я за ноги возьму», и Тамирис отвернулась так поспешно, словно переноска трупа была самым ужасным, что она могла увидеть за эту ночь, — и чуть не вскрикнула от радости, увидев отца, за которым лохматой тенью трусил Ахилл.       Дэйгун Фарлонг едва доставал до плеча человеческим мужчинам деревни, но Тамирис и в голову не приходило считать отца коротышкой: воистину королевская осанка делала его выше. Даже сейчас он ступал по вытоптанному полю грациозно, словно породистая кобылка Бакманов. Только подбежав совсем близко, Тамирис увидела крупные бисерины пота на его лбу. Дэйгун выглядел настолько опрятным и далеким от творящегося вокруг ужаса, что она схватила отца за плечи, спеша убедиться в его реальности.       — Ты живой, отец! Ты живой!       Тут же Тамирис усомнилась в этом: так закаменело тело отца под ее ладонями. Дэйгун мельком оглядел приемную дочь, и тонкие брови сошлись к переносице, будто в попытке понять, что за сумасшедшая ему досаждает. Сконфузившись, Тамирис отпрянула.       — Мы искали тебя и нигде не могли найти... Я думала...       — Я знаю про Эми. Жаль. Она могла стать хорошим магом.       Даже с мягким эльфийским выговором каждое слово ложилось звонко и тяжело, словно серебряная монета. На Тамирис навалилось ужасное ощущение, что отец знает и о том, что она творила этой ночью.       Знает и осуждает.       Ей вдруг стало некуда деть руки; стыдясь встретиться с отцом взглядом, она затеребила кончик косы. В отличие от Тармаса, Дэйгун никогда не назовет ее «идиоткой», даже не упрекнет вслух, что она не удержала Эми и не сохранила сильные чары для решающей схватки. И все-таки от его невысказанного разочарования лицо горело сильней, чем от оплеух учителя.       — Сейчас не время для бесполезной скорби, — Дэйгун как будто читал ее мысли.       — А для чего тогда?!       Она прикусила язык, осознав, что подняла на отца голос. Но и сейчас Дэйгун не отругал ее. Выражение лица не смягчилось, однако во взгляде стало меньше царапающей остроты.       — Ты думаешь, этой ночью в Гавани больше не найдется дел? Слезы сейчас — это роскошь, а не прихоть. Расскажи мне, что произошло. Это не выглядит как нападение разбойников.       Тамирис в растерянности огляделась, словно трупы могли дать ей ответ. Тот умирающий дуэргар говорил что-то, почему его слова как будто выветрились у нее из головы? Но Дэйгун ждал, и она попыталась начать:       — Они среди ночи появились откуда-то, прямо в деревне. Крушили все, что под руку попадет. Видели курицу — убивали курицу, видели человека... — Ей совсем не захотелось продолжать.       — Я заметил не так уж много тел по пути сюда.       — Бивил сказал, многие еще не спали, когда началось... это. Наверное, успели сбежать, пока дуэргары гонялись за курами. И Георг вывел всех, кого смог, на болота.       — Больше ты никого не видела?       — Кого?       — Кого-нибудь странного. Заклинателя.       Тамирис вновь пробрало жутью. Отец действительно знал все; где же он был ночью?       — Был маг. Серолицый, плосконосый. Он... сжег Эми, — выговорить это оказалось проще, чем она думала, — а потом ушел через портал. Брат Мерринг сказал, что вот эти, с металлической кожей, называются блейдлингами, и что они не от мира сего — то есть по-настоящему, с Астрального плана. Тот маг был на них похож немного, но вообще совсем другой.       Тамирис попыталась представить странное нетопырье лицо, которое видела лишь мельком, но вместо мага серыми губами шевельнул подыхающий дуэргар. Слова, которые никак не получалось вспомнить, всплыли сами собой, и Тамирис чуть не расхохоталась от нелепого облегчения и ненависти.       — Они серебро искали, представляешь? Дуэргар сказал, что мы, рабское племя, недостойны владеть им! Они растерзали Гавань просто для того, чтобы нас ограбить!       Хомячьи усы пощекотали руку, и Тамирис умолкла, осознав, что снова сорвалась перед отцом на крик, и даже Эльма пытается ее успокоить. Надо было взять себя в руки, вновь стать собой, а не визгливой полубезумной ведьмой...       Дэйгун не дал ей опомниться.       — Я хочу, чтобы ты забрала кое-что из иллефарнских руин.       Она наверняка ослышалась. Отец просто не мог потребовать от нее такого – после одних чудовищ пойти к другим! Но он продолжил ровным, неумолимым голосом:       — Боюсь, мне известно, какое серебро искали эти существа. Нельзя, чтобы оно попало им в руки. Это дело я не могу доверить больше никому. Жизни жителей Гавани сейчас в твоих руках.       Наверное, будь у нее время подумать, она бы отреагировала иначе. Более серьезно, ответственно. Но сейчас...       — Там же людоящеры! Они меня съедят!       В ночи запавшие глаза Дэйгуна казались черными. Сейчас отец напоминал жреца Савраса, которого Тамирис видела в Лейлоне в прошлом году. Так же глядя перед собой темными холодными глазами, тот прошел через толпу на рынке, молча отталкивая протянутые с просьбой погадать руки. Эми потом призналась, что не знала бы, что делать, взгляни он на ее ладонь: провидцы говорят самую страшную правду, а тот, кто попытается избежать своей судьбы, навлечет на себя гнев божества.       И все же Тамирис ничего не могла с собой поделать. Она умирала от усталости, хотела пить и спать. Ей было страшно. Страшно. Страшно!       — А ты? Ты пойдешь со мной? — пролепетала она из чистого отчаяния.       — Слишком многие пострадали сегодня. Брату Меррингу не обойтись без помощи. Я нужен здесь, — Дэйгун вздохнул, точно уступая глупой детской прихоти. — Возьми с собой Бивила.       Тамирис молча кивнула, стараясь не выдать постыдного облегчения, но отец больше не смотрел ей в глаза.       — Людоящеры не лишены здравого смысла; проявляя уважение, от них можно добиться большего, чем мечом. Кроме того, они с величайшим трепетом относятся к магии. Будь готова сражаться, но не угрожай им первой. То, что тебе нужно, находится в зале на северо-востоке, отделанном плиткой с узором в виде павлиньих перьев. Ищи колонну, которая устояла, но выщерблена с южной стороны. Отсчитай от нее семь плит вниз и одну на восток. Плита закреплена раствором, поэтому возьми с собой лом. Под плитой щебень, в него я закопал шкатулку.       — С могущественным артефактом?       По Гавани ходили слухи, что Дэйгун спрятал на болотах сокровища, добытые в логове дракона или лича, но Тамирис никогда им не верила. Отец всегда жил скромно, но скупым не был, и это ее он посылал в лейлонский банк снимать свои маленькие сбережения. Но, может быть, в руинах Дэйгун в самом деле сохранил что-то, не имевшее материальной ценности...       — Чем быстрее ты достанешь шкатулку, тем больше времени мы выиграем. Не открывай ее при Бивиле. Ступай.       Тамирис послушно отошла от него и тут же с трудом пересилила желание обернуться — не столько для того, чтобы переспросить, правильно ли запомнила указания, сколько в надежде, что отец смотрит ей вслед. Однако едва ли Дэйгун одобрил бы подобную глупость.       

***

             Совершенно растерянная, Тамирис шла к центру деревни. Георг уже распоряжался тушением пожаров: встав в цепочку, люди передавали друг другу ведра с водой, отвоевывая у огня то, что еще можно было спасти. Звучали отрывистые команды, слаженно мелькали под засученными рукавами голые мокрые руки. Это напоминало священнодействие, и Тамирис чувствовала себя зевакой, глазеющей на чужое горе. Почему она должна идти к людоящерам за какой-то шкатулкой? Разве не нужно сейчас вместе со своими тушить огонь, искать живых, помогать раненым — ведь это настоящие дела?       — Тами, давай сюда! Становись! — будто в ответ на ее мысли прокричал Бивил.       Он посторонился, освобождая для нее место, и Тамирис едва не поддалась соблазну. Но как можно было подвести отца?       — Бивил, подойди. Пожалуйста.       Почему-то она ожидала, что вокруг зазвучит хор осуждающих голосов, но даже Бивил только насупил брови, прежде чем выполнить просьбу. Цепочка вновь сомкнулась за его спиной.       — Ну, что случилось-то?.. — начал он и вдруг закончил сипло: — Ма?..       Тамирис поспешно плюнула на землю сквозь растопыренные пальцы, отводя дурную мысль.       — Нет-нет, ты что! Я хочу, чтобы ты пошел со мной в развалины на болоте. Мы должны забрать оттуда одну шкатулку.       Это звучало невероятно глупо для нее самой, но Бивил не рассердился. По-прежнему хмурясь, он приложил тыльную сторону ладони к ее лбу.       — Жара нет вроде. Но ты все равно к брату Меррингу подойди.       — Я в своем уме! Отец сказал, это очень важно!       — Тогда это он спятил. Какая шкатулка? Там людоящеров больше, чем блох на Овцерезе.       — Что-то ужасное произойдет, если мы ее не найдем! — Тамирис осеклась, выбирая слова получше, чтобы не пришлось плевать снова. — Пожалуйста, Бивил. Ты сам знаешь, отец не стал бы просить о таком просто так. Он ни о чем никогда не просит. А теперь сказал, что жизни жителей Гавани в наших руках, понимаешь?       — Да что за бред!       — Тогда я пойду одна.       Тамирис сама не ожидала, что эти слова прозвучат так ужасно: как будто она пыталась ему пригрозить или Бивил упускал единственную возможность, отказываясь пойти в логово чудовищ. Друг имел полное право отказаться, и все же сердце ухнуло в пятки, когда он с тяжелым вздохом отвернулся. Но Бивил просто подобрал с земли сброшенную тунику.       — Ладно, пошли. Все равно ведь придется тебя вызволять, если одна туда попрешься.       Наверняка у нее плохо получилось скрыть облегчение.       — Отец сказал, надо взять лом...       — Это эльфийский оберег такой, что ли?       — Нет, чтобы плиту поднять... Ну, не смейся надо мной, Бивил!       Тамирис толкнула его в плечо и тут же опомнилась. Эми умерла, как и Уилл Моссфелд, и Льюи Джонс, и Хаддсы — разве можно было теперь подшучивать друг над другом? И все-таки она приободрилась, словно благодаря сохранившейся дружбе полдела было сделано.       В детстве они ходили в иллефарнские развалины без страха: вопили под сводчатыми потолками, вызывая гулкое эхо, рылись в поисках сокровищ в кучах мусора. Бивил даже нашел позеленевшее колечко с прозрачным камнем, которое они снова зарыли, играя в пиратский клад, но не сумели отыскать по собственной карте. Потом гулять в окрестностях Западной Гавани стало не так интересно, как выбираться в Лейлон, а пару лет назад целое племя людоящеров вышло из Топей и поселилось в руинах. Сил ополчения не хватало, чтобы их прогнать, так что нежеланное соседство пришлось терпеть, стиснув зубы.       Впрочем, плотоядного интереса к деревне ящеры не проявляли: овец не резали, кур и детей не воровали. Правда, прошлой весной Мюриэлла, сестра Локсии, со своим мужем пошла проверить, как строится новая ферма недалеко от развалин, и никто больше не видел ни их, ни двух их работников. Как сказал Дэйгун, людоящеры имеют представление о чужих границах, но не терпят вторжения в свои охотничьи угодья. Не приближайся к ящерам, и они, если не слишком оголодали, не отправят тебя в котел — этому правилу Тамирис охотно следовала до сегодняшней ночи.       — Ну и что за план у твоего отца? — спросил Бивил, когда Западная Гавань скрылась из вида.       Почему-то Тамирис совершенно не ожидала такого вопроса.       — Какой еще план?       Бивил встал как вкопанный.       — Погоди-ка, так лом — это все, что нам нужно? — Он описал им в воздухе большой круг. — Просто фьють-ха, и шкатулка сама прилетит к нам в руки через головы ящеров?       — Нет, конечно же, нет... Отец сказал... — Тамирис лихорадочно перебирала в памяти его скупые слова: конечно, в них было что-то полезное! – Нужно быть осмотрительными... почтительными...       Она уставилась на уходившую в лес тропу. Идти бы по ней без размышлений, как прежде, до стоячей темной воды! А потом по старым деревянным мосткам до развалин на островке. Одна нога здесь, другая там. Но ни единого шанса незаметно пробраться мимо ящеров — путь через топь единственный.       — Нельзя, чтобы они заметили нас первыми. Это мы должны застать их врасплох и оповестить, что пришли открыто и с добрыми намерениями, — заявила Тамирис с уверенностью, которой вовсе не ощущала.       — И как, по-твоему, это должно сработать?       — Они уважают магию!       Бивил слишком плохо разбирался в колдовстве, чтобы посмеяться над этим заявлением, но его взгляд по-прежнему был полон сомнений.       — То есть мы должны стать невидимыми? Или полететь над тропой?       — Нет. Нам поможет... — Тамирис вздохнула, решаясь. — Эльма.       Не обращая внимание на протестующий визг, она вытащила из-за пазухи фамилиара и опустила на землю. Хомячиха настороженно задвигала носом.       «Ты моя храбрая воительница, — ответила Тамирис как можно решительней. — Быстрая. Незаметная. Опасная».       От мысленного фырканья Эльмы у нее зачесался лоб. Ее капризному, неласковому фамилиару определенно недоставало послушания, но если Эми смотрела вокруг глазами Воло, то и Тамирис могла. Она сильнее надавила на волю Эльмы, и та неохотно повиновалась.       Мир раздвоился. Тамирис стояла в своем теле и одновременно переминалась на коротких толстых лапках, втягивая ноздрями лесные запахи и звуки. Она чуяла сладкий для хищника аромат дохлого ежа, слышала птиц, во сне возившихся на ветках, но ничего похожего на запах или шаги людоящеров.       Продолжая настороженно водить носом, Эльма потрусила вперед, но на тропе и в зарослях по-прежнему не было слышно никого крупного и двуногого.       Ослабив контакт, удивленная Тамирис повернулась к Бивилу.       — Тропу никто не охраняет.       — Может, серые уже побывали в развалинах и всех там?.. — надежды в голосе Бивила слышалось, пожалуй, поболее, чем тревоги.       — Эльма пока не чует крови. Но какая разница? Главное, мы можем идти.       Кажется, Бивил не заметил страха в ее голосе. Вдвоем они зашагали по тропе, и через какое-то время Тамирис даже перестала бояться, что это решение станет самой ужасной ошибкой в ее жизни. Ящеров не было и в лесу, и на берегу, и на мостках — только из развалин доносился далекий бой барабанов.       Тамирис вновь подтолкнула уставшего фамилиара. Выражая неодобрение каждой ответной мыслью, хомячиха подбежала к руинам и шмыгнула в освещенный проем. Тамирис немедленно велела ей найти укрытие среди обломков, но, кажется, эта предосторожность была излишней: внешний мир сейчас заботил ящеров меньше всего. Под барабанный бой десятки ног ритмично шаркали вокруг древней эльфийской статуи по плитам пола — к ужасу Тамирис, украшенного узором в виде павлиньих перьев.       — Бог каменной пещеры... — затягивал скрипучий голос.       — Дай нам знак, дай нам знак! — разносилось по залам.       — Верни земли наших предков...       — Дай нам знак, дай нам знак!       — Прогони хворь...       — Дай нам знак, дай нам знак!       — Накорми глазами врагов...       — Дай нам знак, дай нам знак!       И странное песнопение повторялось в раздражающей монотонности.       — Вот те на! — протянул Бивил, когда Тамирис пересказала ему увиденное. — Наверное, будет нехорошо, если мы вломимся прямо посреди обряда? Даже брат Мерринг такого не любит.       Тамирис в растерянности пожала плечами. Было так легко заявить: «Оповестим, что пришли открыто и с добрыми намерениями!» и даже представить такую встречу с одним ящером... двумя, тремя... но с целым племенем?       — Может, вернемся в Гавань? — не дождавшись ответа, предложил Бивил. — Нужна твоему отцу эта шкатулка, пусть сам ее и выковыривает.       — Нет-нет, нельзя!       Пытаясь совладать с нервами и с искушением, Тамирис потерла друг о друга зазудевшие кончики пальцев; несколько искорок сорвались с них, осели на коже голубоватыми звездочками. Вся магия, которая оставалась в ней сейчас! Будь Тамирис вызывающей уважение колдуньей, ящеров не пришлось ни о чем оповещать: она бы вошла в руины, окруженная стеной огня, и выжгла мерзких тварей, будто сорняки.       — Как думаешь, что это за бог каменной пещеры такой? — спросила она, наблюдая за звездочками с такой сосредоточенностью, словно одна из них могла стать путеводной.       — Ну, ты ж говоришь, они вокруг статуи пляшут. Наверное, ее и просят.       — Она ведь женская.       Бивил помолчал, задумавшись.       — Может, они не понимают, чем теплокровный мужчина от женщины отличается? Вот ты, например, ящера-девочку от ящера-мальчика отличишь?       — Не отличу, — прошептала Тамирис. Пришедшая ей в голову мысль была совершенно дикой и оттого почему-то невероятно воодушевляла. — Они ждут ответа бога, так? Может, мы за него и ответим?       Похоже, как и в деревне, Бивил был готов пощупать ей лоб — а потом, перебросив через плечо, отнести к брату Меррингу. Тамирис торопливо вскинула руки, осыпая их обоих искрами, точно блестками.       — Теперь мы волшебные с головы до ног, — она постаралась улыбнуться в сверкающее голубое лицо. — Настоящие божественные посланцы.       Бивил ошеломленно разглядывал свой сияющий покров.       — А ты уверена, что маскировка сможет их обмануть? Если мы попробуем, но ничего не выйдет, второй попытки нам не дадут.       — Уверена! — Произнести это слово было легче, чем поделиться сомнениями. — Отец сказал, что с ящерами можно договориться, значит, я попрошу их отдать шкатулку. Как приношение. Тебе даже не надо ничего говорить. Просто стой столбом, как положено каменному богу.       — Ладно, — не сразу ответил Бивил. — Буду стоять и молчать. Но если я крикну: «Беги!», ты побежишь, понятно? Тоже без разговоров.       Тамирис поспешно закивала. Уж точно не стоило говорить Бивилу, что без него она не посмеет вернуться в Гавань, со шкатулкой или без. Было невыносимо вспоминать ненависть во взгляде Тармаса — а что если такими глазами на нее посмотрит еще и Ретта?       Боясь, что исчезнет решимость, Тамирис торопливо ступила на скользкие мостки и прокричала в сложенные у рта руки:       — Я услышал ваши мольбы, дети мои! Я пришел!       

***

             Похоже, людоящеры стащили в развалины весь сушняк, который смогли найти: запалили факелы, разожгли огонь в древних треножниках. Духоту не развеивали даже сквозняки, но холоднокровным ящерам, должно быть, требовалось много тепла, чтобы плясать осенней ночью. Стараясь дышать не слишком тяжело, Тамирис повторила:       — Вы звали бога каменной пещеры? Он подает вам знак!       Ящеры обступили их с Бивилом плотным кольцом, но все-таки держались на расстоянии, которое Тамирис хотелось считать почтительным. Они просто смотрели, но от невозможности что-либо прочесть в равнодушных рептильих глазах кураж таял и тек по спине холодными струйками.       Их вид пугал и по другой причине: людоящеры выглядели больными. Омерзительный грибок поразил чешую: где-то ее покрывал похожий на плесень белесый налет, где-то она отслаивалась пластами, обнажая живое мясо. С гадливым ужасом Тамирис подумала, не заразна ли эта болезнь, и это вызвало новые тревожные мысли. Что если ящеры потребуют исцеления? Что если они исцеляются, пожирая посланников своих богов?       Барабаны умолкли. Кольцо разомкнулось, пропуская здоровяка, чей пурпурный гребень был выше, чем у остальных, и украшен длинными бронзовыми булавками, безжалостно пронзавшими его насквозь, — но тем высокомернее ящер задирал голову, демонстрируя это щетинившееся великолепие. Спохватившись, Тамирис тоже вскинула подбородок, с надлежащей властностью глядя на вождя или шамана — точнее, на частокол невероятно острых зубов, между которых метался длинный коричневый язык.       — Посланцы бога каменной пещеры? Почему теплокровные?       В тонком скрипучем голосе не слышалось никаких эмоций. Тамирис даже немного обиделась: шаман разговаривал с ней, словно с рассыльным, доставившим заказ в негодном виде.       — Теплокровные владели каменной пещерой много веков. Я такой, каким меня сделала магия этого места!       Возвысив голос, она стряхнула с пальцев еще немного искорок, и это снова не вызвало у ящеров ни страха, ни удивления. Врать им было все равно что врать отцу — но тогда, по крайней мере, жизнь Тамирис не стояла на кону.       Язык шамана задвигался быстрее. Он раздумывал? Колебался?       — Может, вам и не нужно, чтобы каменный бог вернул земли ваших предков? И глаз врагов вы тоже не желае...       Шаман шагнул к ней. Чудовищная зубастая пасть раскрылась, и прежде чем Тамирис успела сделать хоть что-нибудь, язык замелькал над ее левой грудью, бесцеремонно тычась в платье. Тамирис стиснула кулаки, боясь вздохнуть. Он был рептилией; за этим ведь не могло скрываться ничего... похабного?       Сопение стало громче. Шаман то ли хрюкнул, то ли вздохнул, и опустился перед Тамирис на колени. Она ошеломленно уставилась сверху на его гребень и невольно отметила, что шаман болен так же, как остальные: чешуйчатая голова вся была в расчесах и язвах.       — Мы услышаны! Услышаны! — возвестил он.       Теперь шум раздавался во всех уголках зала, Один за другим ящеры опускались на колени. Кто-то снова забил в барабан, но, видимо, найдя это неудобным, застучал хвостом по полу. Этот порыв подхватили другие, но шаман зашипел, и все посторонние звуки стихли.       — Будем мы ли мы наказаны за то, что не приготовили богу достойных даров? Наши охотничьи угодья оскудели, кладовые пусты, гниль пожирает яйца...       Его слова растворились в тишине, которая с каждым мигом становилась все более зловещей. Тамирис знала, что должна ответить, но язык лежал во рту, как деревянный. Она слышала за плечом рваное дыхание, но не сразу вспомнила, что это дышит Бивил. По крайней мере, он не полез в драку, когда шаман принялся ее облизывать; но к облегчению от этой мысли примешивалась непонятная досада.       — Каменный бог... — Если бы только голос не звучал так пискляво! — Каменный бог считает, что вы уже достаточно наказаны.       Слитным движением племя поднялось с колен — и Тамирис опомниться не успела, как ее уже посвящали в подробности свар с какими-то Желтобрюхими, совали под нос изъязвленные лапы и мягкую, воняющую тухлятиной, скорлупу. Деловитое безумие было настолько заразительным, что Тамирис затопило ужасом: как разобраться с этими бесконечными бедами? — прежде чем она с облегчением вспомнила, что ни с чем разбираться не должна. Раз все настолько плохо, ящеры сами передохнут за зиму, если повезет.       — Каменный бог не оставит вас, — милостиво заявила она. — Но для этого ему нужно забрать отсюда кое-что.       Жалобы стихли. Невозмутимо, словно ради этого вопроса и затевался обряд, шаман спросил:       — Он хочет забрать сердце каменной пещеры?       — Мы заберем только то, что нужно богу, — произнесла Тамирис как можно многозначительней.       Страх вернулся: если, как утверждал отец, людоящеры не лишены здравого смысла, они скоро заметят его отсутствие в «божественных посланцах». Надо было выбираться из развалин как можно скорее. Всей душой надеясь, что на лице сохраняется бесстрастно-горделивое выражение, Тамирис направилась к нужной колонне. Южная сторона... сколько же плит от нее требовалось отсчитать — пять или семь?       Она так старалась смотреть только себе под ноги — все-таки в том, как ящеры расступались перед ней, а потом смыкались за спиной, словно толща воды, было что-то жутковатое, — что чуть не врезалась в чешуйчатую грудь. Шаман опять оказался перед ней. Через семь плит к югу и одну на восток.       — Сердце, — протянул ящер. — Это хорошо. Нужно вырезать тот орган, который нельзя исцелить или съесть.       Звучало это настолько не воодушевляюще, что Тамирис чуть не забыла об осторожности.       — Бив... да, здесь!       Она и сама ощущала под камнем предмет, полный магии. Это волшебство имело не лавандово-затхлый душок, которым для Тамирис отдавали простые зачарования, а какие-то пряности: корицу, гвоздику, мускатный орех. Ей хотелось подстегнуть Бивила, который уж слишком неторопливо примеривался ломом к плите.       Наконец кусок мрамора выворотился с сочным хрустом. Тамирис немедленно запустила руку в мелкий колючий щебень. Как глубоко отец мог зарыть шкатулку? Казалось, рука ушла почти по локоть, прежде чем что-то нащупала.       Шкатулка оказалась меньше, чем ожидала Тамирис. Скорее, это была коробочка для сладостей или притираний — на жестяных стенках еще виднелись следы краски. Однако аромат магии стал только слаще; неожиданным для себя самой вороватым движением Тамирис сунула шкатулку за пазуху. Впрочем, едва бы ей удалось удержать даже малую ношу в трясущихся руках.       — Вот и все, — пробормотала она, пытаясь убедить саму себя.       Шаман кивнул. Выражение его морды казалось почти довольным.       — Беспокойное сердце. Такому не нужно стучать среди племени.       Тамирис заставила себя выпрямиться. Невыносимо хотелось вытереть испачканные руки, спрятать их в складках юбки, но шаман сказал правду: выглядеть беспокойной под прицелом ящеричьих глаз было нельзя. Она набрала побольше воздуха в грудь.       — Каменный бог забирает то, что принадлежит ему. Он доволен. К следующему новолунию хворь начнет отступать. За зиму вернутся силы. Весной вы разорвете Желтобрюхих на куски и... и вдоволь наедитесь! Примите же его благословение!       Повинуясь порыву, она выпустила в ящеров сноп шутовских искорок, и результат превзошел все ожидания. Напряженная тишина взорвалась возбужденными голосами, ящеры ловили волшебные блестки, отпихивая друг друга. Перед божественным даром не устоял даже шаман, и Тамирис воспользовалась этим для отступления. Она попятилась, нашаривая своей рукой руку Бивила, такую же холодную и влажную, как ее собственная. Он указал на провал окна за их спинами и перекинул Тамирис через подоконник, точно куль.       Они припустили прочь, не замедляясь, хотя дыхание со свистом рвалось из груди, и повалились на холодную землю, только когда развалины скрылись из вида. Плечи и грудь Бивила ходили ходуном, и Тамирис вдруг показалось, что он плачет. Но он смеялся — тихим, неудержимым, заразительным смехом, от которого Тамирис тоже затрясло.       — Эк... ты... их!.. — не без труда выговорил Бивил, перекатившись на спину.       — А ты им лом оставил! Целый эльфийский оберег!       Ящеры по-прежнему могли сообразить, что их одурачили, и пуститься в погоню, но Тамирис не находила в себе сил подняться. Стоило взглянуть на Бивила, и смех начинал разбирать с новой силой.       — Ну что, посмотрим на сокровище, достойное каменных богов? — отсмеявшись, спросил Бивил.       — Нет, отец сказал, что без него открывать нельзя.       — Надо же, серьезно как. А по виду этой штуки и не скажешь. В таких леденцы продают.       — Это для маскировки.       Бивил прогудел что-то себе под нос, но настаивать не стал. Они валялись так, пока в траве не мелькнула рыжая спинка Эльмы. Ее лапы болели! Шерсть слиплась от грязи! Никакие посулы гороха и лесных орехов не могли унять хомячьей ярости. До крови прокусив протянутую руку, Эльма нырнула в карман и закрыла разум, словно это хозяйка была ее непослушным фамилиаром.       Вид крови привел Тамирис в чувство. Она испуганно лягнула Бивила в бок.       — Ты чего разлегся?! Не знать нам покоя, пока мы на землях ящеров!       — Как будто в Гавани теперь его знать... — пробурчал Бивил, но сразу поднялся.       Без сомнения, он был прав, и все же Тамирис казалось — что-то, пусть самую малость, изменилось к лучшему. Она никак не могла понять, что, а потом чуть снова не засмеялась. Они ушли из деревни в темноте, явились к ящерам в предрассветных сумерках, а сейчас небо светлело, обретая хрустальную прозрачность, которая обещает погожий тихий день.       Невыносимо длинная ночь закончилась.