Двадцать

       — Не позволю, — твердо произносит Мэй, и чёрные тени медленно ползут по стенам конюшни. Приближаются к ней, колышатся за спиной. Масамунэ говорит ей что-то, но кицунэ его словно и не слышит, — Я не позволю его убить, — воображение против воли подкидывает ей ужасные картины: сразу же вспоминается публичная казнь в бедной крестьянской деревне. Мэй нервно сглатывает, внутри все холодеет от страха.        Нет. Кадзу будет жить. С ним этого не произойдет.        Потому что она обязана его сберечь, последнего из Аогавары — Мэй не может допустить, чтобы все они умерли из-за неё.        Потому что упавший мох — её ошибка.        И самое главное — потому что Кадзу еë. Мэй знает: он никогда бы её не бросил, и она тоже не сделает этого. Ни за что на свете. И она готова перевернуть весь этот проклятый дворец вверх дном, но спасти его. От этих мыслей в сердце, подобно пламени, вспыхивает ярость, смешанная с твёрдой решимостью.        Мэй вздрагивает, взмахивая рукой, и тени медленно тают в воздухе. Делает глубокий вдох — как он её и учил. Мыслить ясно. Не позволять эмоциям туманить рассудок.        Решение приход само: просить, пользуясь хорошим отношением Эри. Мэй осознаёт: это сделает её должницей. Ну и пусть.        Приговор удаётся смягчить — избежать смерти, но без наказания не обойтись. Двадцать ударов бамбуковой палкой. От этой цифры девушка вздрагивает, бледнея — слишком много. До чего же странное милосердие — не убить, так избить до полусмерти…        «Двадцать…»        Мэй делает то единственное, чем может помочь ему — быть рядом. Показать, что он не один. Никогда больше не будет. Потому что она всегда встанет рядом.        Он ловит взгляд её янтарных глаз и качает головой. Мэй знает: он ненавидит жалость к себе и не хочет, чтобы она видела его таким. Но она не никуда не уйдет. Не сдвинется с своего места. Никто не заставить её этого сделать.        Палач заносит палку, и она с свистом рассекает воздух. Мэй в ужасе наблюдает, как она с тем же свистом опускается на спину Кадзу, как он морщится, скалится от резкой боли.        Её внутренняя лиса отчаянно желает вырваться на свободу, спалить этот проклятый дворец дотла — лишь бы невыносимая пытка прекратилась. Но Мэй лишь сжимает руки в кулаки, больно впиваясь ногтями в ладони. Другого ей не остаётся. И считать.        Раз…        Она держит его взгляд. Молит: «Смотри на меня. Ты не один. Скоро все это закончится, непременно закончится.»        Два, три…        От каждого удара бамбуковой палки все внутри Мэй болезненно сжимается — словно и её сейчас тоже избивают. Впрочем, будь у неё возможность она бы поменялась с ним местами. Приняла бы всю боль на себя. В конце концов, это она должна была быть там, у столба, а не Кадзу.        Четыре, пять…        Лиса внутри неё хочет громко завыть от рвущих душу на части эмоций, но Мэй молчит, плотно сжав губы и стиснув зубы. Дышать становится все тяжелее и тяжелее. Госпожа Сумико хорошо научила её прятать истинные эмоции под масками, и только этот навык спасает её сейчас.        Шесть, семь…        Кадзу сжимает цепи до побелевших костяшек пальцев, струйка алой крови стекает по спине.        Восемь, девять, десять…        Он пошатывается, и, кажется, что вот-вот и упадет. Но нет. Мэй знает: Кадзу не позволит этого, не допустит. Хотя и сама кицунэ едва на ногах держится — кровь стучит в ушах, все перед глазами, как в тумане.        Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…        Мэй чувствует легкое покалывание в пальцах — магия вновь рвется наружу, но она делает глубокий вдох, усмиряя лису.        Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать.        Осталось совсем немного.        Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…        Мэй неотрывно смотрит в его темные глаза, стараясь таким образом передать ему всю ту силу, что была внутри неё — чтобы он смог выдержать этот последний удар.        Двадцать.        Мэй кажется, что прошла целая вечность, прежде чем палач опустил палку, рукавом стирая кровь Кадзу с лица. Кицунэ хочет подбежать к нему, помочь. Но она не может — не может и на миг выйти из ставшей ненавистной роли знатной госпожи.        Она сразу же приходит в покои Кадзу. Сбивчиво шепчет, что все закончилось, что теперь все будет хорошо. Но он её не слышит, впадая в беспамятство. И от отчаяния ей хочется расплакаться, но она понимает, что слезами горю не поможешь.        Мэй проводит дни у его постели, прилагая все усилия для того, чтобы он скорее поправился. Внезапно к ней приходит осознание того, насколько Кадзу стал ей дорог — дороже всех на свете.        Мэй задыхается от вины — это чувство сжимает её сердце ледяными оковами. За Аогавару, за упавший мох — это всегда будет с ней. Жить в глубине её души, терзая холодными ночами. Но вместе с тем рождается ярость и жгучая ненависть — к Привратнику. Столько крови и боли, столько смертей — и за всем этим стоит он.        Мэй по-прежнему ходит на пышные приемы с приклеенной к лицу улыбкой гейши. И за это спасибо покойной госпоже Сумико — за то, что научила её ослепительно улыбаться, даже тогда, когда на душе невероятно паршиво.        Дворец противен ей до тошноты — все это лицемерие, фальшивые улыбки — Мэй знает они бы с радостью перегрызли друг другу глотки. Это место — жестокое и грязное, и сейчас это ощущается, как никогда остро.        Мэй слышит разговоры про Кадзу, как они говорят о нём с явным отвращением и презрением. И ей так хочется заткнуть их. Кицунэ сдерживается с трудом. Напоминает себе о своей роли.        Все эти мучительные дни сливаются в один — бесконечно долгий. Благодаря эликсиру Такао, Кадзу становится значительно лучше, и она безмерно благодарна дзенину за помощь.        Когда Кадзу наконец приходит в себя, сердце Мэй трепещет от переполняющей его радости.        Она крепко сжимает его руку в своей, прижимаясь лбом к его лбу. В сердце её ярким пламенем вспыхивает надежда, а не языке крутится фраза из трёх слов, которую она непременно скажет вслух. Но только немного позже.