сукровица

Баджи кажется, что он готов. Оказывается, что нихера подобного. И понимает он это сразу же, стоит ему только выхватить глазами фигуру, позади которой закрываются ворота исправительной колонии для несовершеннолетних. На улице уже темнеет: Кейске рванул сюда сразу после школы. Внутри всё спирает, перекрывает намертво кислород, а в барабанных перепонках отстукивает свой бешеный ритм подскочивший пульс. Они не переставали общаться, но письма — это совсем другое. Баджи не видел Казутору два года. Два чёртовых года. Он знает, что никто больше не придёт — родители Ханемии и забыли, что у них сын есть, отвернувшись от него сразу же после убийства (на самом деле ещё раньше); в Тосве тоже предпочитали о нём не вспоминать. Запретное, тёмное пятно, в котором Кейске увяз настолько, что давило на грудную клетку. Казутора был, но словно не существовал никогда. Только вот могила Шиничиро Сано существовала, а значит всё это не было случайным кошмаром, одним из тех, что снятся в три часа ночи. Баджи сначала его не узнаёт. В розоватом закатном свете непривычно длинные, мелированные светло-чёрные волосы не дают рассмотреть лицо. И всё же Кейске делает шаг вперёд, потом ещё один, и едва не срывается — на шее незнакомца (уже нет) красуется рисунок тигра. — Казутора. Звон круглой серьги вторит смеху. Баджи скалится в ответ, но внутри что-то предательски обрывается — Ханемия так никогда не смеялся. — Я соскучился, Баджи!        Казутора всё ещё не существует — никто и словом не обмолвился, что он на свободе. Дракен косится на собраниях на Баджи, но молчит. Тишина (собрание Тосвы вокруг шумит, колышется звонкими голосами и матными выкриками, но дело совершенно в другом) Баджи злит, выбешивает, но взгляд на Майки заставляет его холодеть, захлёбываться резко открывшимся чувством вины, на котором уже давно, как казалось, зажил рубец. Ханемия вскрывает его одними только глазами, отсвечивающими знакомым золотистым безумием. От которого у Кейске во рту всё пересыхает (не от страха ли, невъебенно сильный командир Тосвы?). Ни лапша, ни газировки ситуацию не исправляют. Злость мешается в артериях с горьковатой виной (Майки уже почти принимает Кисаки в банду, а Баджи молчит — только презрительно сплёвывает себе под ноги и уходит, стараясь игнорировать горящие немым вопросом глаза Чифую), подстёгивается бешеным адреналином. Баджи кривит губы и смотрит нахально, пряча кулаки в карманы — расхуячить Кисаки лицо в кровь и выплеснуть пар хочется до омерзения сильно. Нельзя. Не сейчас и не ему. Вместо Тетты прилетает бывшему Мёбиусу, невовремя подвернувшемуся под руку. Хруст сломанного носа мешается с матом Дракена, отталкивающего его в сторону. Рот заполняется кровью — Баджи насквозь прокусывает себе щёку, но ничего не говорит. — Баджи, какого… — Мицуя, отъебись. Легче становится только немного. Вторая трещина уже пустила свои корни. Но так и нужно.        — Я хочу перейти в Вальхаллу. Белая куртка смотрится на Казуторе до отвратительного контрастно. Но Баджи почему-то в форме Свастонов его представить и не может. Где-то в грудной клетке знакомо колет, но он и внимания не обращает. — Правда?! Ханемия распахивает глаза, смотрит доверчиво и, кажется, даже радостно. — Агась. Он улыбается, а Кейске проваливается на добрый десяток этажей вниз (они на грёбаной крыше, где сотни раз прогуливали школу). Улыбка у Казуторы почти та же. Но Баджи знает; Баджи понял уже, что ничего также не будет. И он в этом виноват. В той исправительной колонии они должны были находиться вместе, но срок получил только Ханемия (и убил, и свихнулся тоже только он). — Я передам Ханме! — Казутора задирает голову вверх, опасно покачивается на носках — у него под ногами пропасть на одиннадцать этажей вниз — и резко поворачивается. Кейске почти что успевает дёрнуться в сторону, чтобы схватить его за рукав, — Баджи, ты собираешься кинуть Свастонов? Схуяли? Ты же знаешь, что я хочу грохнуть Майки, — золотистая радужка мечтательно сверкает, а Баджи хочется сдохнуть прямо здесь и сейчас. Казутора не должен так говорить; не должен так улыбаться; не должен сдохнуть в конце концов, потому что к этому всё и идёт. — Схуяли? И ты ещё спрашиваешь? — голос хрипит, но Баджи забивает, — мы Тосву и создавали, чтобы своих защищать. Я против тебя драться не буду. Я и так твой должник, — он хочет сказать совершенно не это, но выходит как выходит. Казутора смеётся и совершенно не выглядит нормальным; а Баджи тянет в усмешке уголок губ. Тянет проблеваться хорошенько от того, как искусно смешал воедино паскудную ложь и самое заветное откровение. Ханемию пора вытаскивать, но они заныривают только глубже. Зато хотя бы вместе.        Через несколько дней командир 1 отряда Баджи Кейске официально покидает Свастонов. Казутора ждёт его в темном закоулке возле дома. Почти неразличимая (режущая глаз ветровка выделяется белым пятном на фоне мусорных баков) фигура стоит, прислонившись к стене. Пронзительно позвякивает, легонько качаясь из стороны в сторону, серьга. — Казутора. — Ты всё-таки это сделал… Ханемия смеётся оглушающе громко, давится этим звонким, булькающим смехом. Прерывается так же внезапно, как и начинает. У Баджи холодный пот проступает под формой Свастонов (которую больше носить не имеет права). — Баджи, блять, ты это сделала! Кисаки Тетта мразь. Казутора больше никого не убьёт. Кейске прокручивает заевшую пластинку в голове уже в сотый (тысячный?) раз. Виски ноют, а злость и отчаяние сводит челюсти. Ханемия говорит что-то ещё, но Баджи его не слышит — только смотрит на едва видные в полутьме очертания чужой фигуры. Которую ещё одно убийство переломит окончательно. И если не снаружи, то внутри — точно. — Тебе нужно будет доказать преданность. Ханма хочет убедиться, что ты не просто засланная крыса. Мера вынужденная, сорян. Но, думаю, ты не будешь сильно против начистить кому-нибудь морду… Казутора улыбается почти что ласково — смысл его слов доходит до Баджи сквозь мутный туман в голове. Блять. — Начищу, это для меня проблемой никогда не было, — да, ради тебя, ради твоего нормального будущего и будущего Тосвы, начищу, — помнишь, я тебе как-то сказал, что никогда тебя не брошу? Глаза у Ханемии становятся немного растерянными, безумный золотой блеск тухнет, и Кейске чувствует, как внутри что-то просыпается. Процарапывает себе путь наружу через сведённые рёбра и лёгкие. — Что мы всегда будем вместе. Ты и я. Так ведь? Баджи делает два шага вперёд (кажется, что перешагивает через бесконечность, которой никогда между ними не было — под ногами трескается мокрый асфальт, являя эту бездну физически ощутимо), стискивает Казутору, обнимает за плечи, зарывается пальцами в стоящие дыбом, растрёпанные двухцветные волосы. Под руками скрипит ветровка, а Ханемия задерживает дыхание. — Так, Казутора. Клянусь. На чёрной форме Свастонов несмело смыкаются в кольцо руки, а тело доверчиво льнёт вперёд. В эту бездну свалится только один. И это будет не Ханемия.        Казутора тяжело опускается на землю. Тёплая кровь из носа и разбитых губ заливает лицо, течёт по подбородку вниз, капает, смешиваясь со слезами. Оглушительно визжащих полицейских сирен он почти не слышит. Органы чувств отказывают — взгляд плывёт, стоит ему посмотреть на Баджи. Он лежит спокойно. Только ветер немного колышет прилипшие ко лбу и щекам пряди чёрных волос. У Ханемии трясутся руки, губы, но он всё равно наклоняется вперёд, пересиливая себя. Больше не убежит. Баджи хотел, чтобы он не стал убийцей; чтобы не был убит. Тогда почему Казуторе так отчаянно хочется умереть? Просто лечь рядом, закрыть глаза и больше их не открывать. Казутора не видит перед собой ничего (кроме закрытых глаз Кейске и навечно застывших в лёгкой полу-улыбке губ). Кажется, что вокруг ничего нет. Но до прибытия копов остаётся жалкая пара секунд. Казутора целует Баджи лишь однажды. В первый и последний раз. Не успевшая ещё свернуться кровь (чужая) горчит на языке. Сукровицей она больше уже никогда не свернётся.